Холод приходит первым. Всегда. Он ползёт по голым ногам, впивается в кожу ледяными иглами, забирается под рёбра. Это не холод съёмной квартиры с окнами, которые сифонят. Это холод карцера, въевшийся в память на клеточном уровне.

За ним приходит звук. Скрежет металла о металл — тяжёлый засов на двери камеры. Потом крик. Не мой. Чужой, полный животного ужаса. И этот крик, как спусковой крючок, выдёргивает меня из сна.

Я сажусь на кровати одним резким, рваным движением. Сердце колотится о рёбра, пытаясь пробить грудную клетку. Простыня, липкая от пота, скрутилась жгутом вокруг ног. Тишина. В ушах звенит только тишина и стук собственной крови.

Я не там. Я здесь.

Комната тонет в сером предрассветном сумраке. Дешевые обои в выцветший цветочек, чужая мебель, казённый шкаф у стены. Это не камера. Это моя новая клетка, чуть больше размером.

Пальцы сами находят плечо. Левое. Под тонкой тканью майки проступают рельефные чешуйки змеи, набитой поверх уродливого, впалого шрама от заточки. Мой личный опознавательный знак. Пять лет назад я кричала от боли, когда игла вгрызалась в кожу, вырисовывая хищный изгиб. Но та боль была спасением. Она перекрывала другую, ту, что осталась от предательства и унижения.

Руки мелко дрожат. Дыхание сбито, рваное, как у загнанного зверя. Нужно встать. Нужно попить воды. Простое действие, которое здесь, на воле, можно совершить, не спрашивая разрешения. Я заставляю себя подняться, ноги кажутся ватными. На крохотной кухне лунный свет падает на щербатую раковину. Беру стакан. Вода ледяная, она обжигает горло, но на несколько секунд приводит в чувство.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле окна. Там чужая женщина с моими глазами. Уставшая, злая, с острыми скулами и жёсткой линией рта. Женщина, которая разучилась плакать.

Тюрьма научила меня главному: холод не всегда снаружи. Иногда он поселяется внутри. И тогда он перестаёт быть пыткой.

Нет. Этот холод теперь — моё оружие.

***

Стакан со стуком опускается на столешницу. Вода не помогла. Холод внутри никуда не делся, он лишь затаился, требуя выхода. Я возвращаюсь в комнату, к единственной картонной коробке, которую забрала после освобождения. В ней — осколки прошлой жизни, те немногие вещи, что не успел вышвырнуть Вадим.

Мои пальцы без раздумий находят то, что ищут. Глянцевый прямоугольник фотографии.

Мы на ней смеёмся. Солнце заливает палубу яхты, ветер треплет мои распущенные волосы. Я на снимке смеюсь, запрокинув голову. Беззаботно. Глупо. Доверчиво. Вадим Орлов обнимает меня за талию, его лицо — образец холёной уверенности, а улыбка… Теперь я вижу, что это была не улыбка. Это был оскал. Оскал хищника, который уже выбрал жертву.

Я смотрю на его лицо, и в груди не шевелится ничего, кроме холодной, выверенной ненависти. Пять лет назад при виде этого фото я бы выла, рвала его на мелкие куски, царапала ногтями глянцевую поверхность. Сейчас — нет. Сейчас я просто смотрю, запоминая каждую деталь, каждую чёрточку человека, который забрал мою жизнь и построил на её обломках свою.

Слёз нет. Только холодная, звенящая пустота, которая требует наполнения. И я знаю, чем её наполнить.

Фотография отправляется обратно в коробку. Мои движения становятся точными, механическими. В углу за шкафом отходит плинтус. Там, в небольшой выемке в стене, лежит то, ради чего я выжила. Мой пропуск в его новую жизнь.

Я поддеваю ногтем маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Он кажется хрупким, почти невесомым. Но я знаю его истинную цену. Я разворачиваю его. Несколько слов, написанных чужим, торопливым почерком. Слова, которые тогда, пять лет назад, никто не захотел услышать.

Это не просто улика. Это ключ. Первый, который я вставлю в замок его идеальной жизни. И медленно, с наслаждением, начну поворачивать.

***

Четыре стены давят. Воздуха. Мне нужен был воздух, который не пропитан воспоминаниями и снами. Лестничный пролёт встретил меня гулким эхом шагов и пыльной прохладой. Этаж за этажом, пока я не упёрлась в тяжёлую металлическую дверь. Ржавый засов поддался с натужным скрежетом, который на секунду отозвался в памяти другим, тюремным звуком.

И вот я наверху.

Ветер ударил в лицо — резкий, холодный, очищающий. Он трепал волосы, забирался под тонкую майку, но этот холод был другим. Живым. Настоящим.

Подо мной раскинулся город. Не спящий, а притаившийся. Бесконечная паутина улиц, прочерченная раскалёнными артериями фонарей. Дома-гиганты вонзали в тёмное небо свои каменные клыки. Миллионы огней в миллионах окон, и в каждом — своя жизнь, свои маленькие драмы, своя ложь.

Где-то там, в одном из этих светящихся муравейников, сейчас спит он. Вадим Орлов. В своей дорогой квартире, в своей шёлковой постели, рядом со своей молодой женой. Он уверен, что прошлое похоронено. Что Кира Волкова сгнила, сломалась, исчезла. Он даже не догадывается, что призрак, которого он сам создал, уже стоит на крыше и смотрит на его город.

Я подошла к самому краю, к низкой кирпичной кладке. Дрожь, бившая меня после кошмара, ушла. На её место пришло ледяное, почти звенящее спокойствие. Там, внизу, была моя охотничья территория. А он — моя дичь.

Ветер вырвал из глаз непрошеную влагу, но это были не слёзы. Я не плакала уже пять лет.

Я смотрела на огни, на движение машин, на эту огромную, равнодушную машину жизни, частью которой он себя считал. И губы сами собой сложились в слова. Тихий шёпот, который тут же подхватил и унёс ветер.

— Ты заплатишь.

За всё.