Воздух в погребе «Сердце Тени» не двигался; он ждал. Здесь, на глубине двадцати футов под землей, пахло не сыростью, а чем-то густым и терпким — вековым дубом, перезрелой ягодой и тем сладковатым, тяжелым запахом, который бывает в церквях после отпевания.

Веспера Мортис стояла перед главным ферментационным чаном. Черная древесина, стянутая потускневшими железными обручами, казалась почти мягкой на ощупь, словно кожа огромного спящего зверя. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редким, ритмичным звуком: кап… кап… Это конденсат, собирающийся на сводчатом потолке, отсчитывал секунды чьей-то уходящей жизни.

На грубом деревянном столе перед Весперой лежал предмет. Якорь.

Это был старый охотничий нож с рукоятью из оленьего рога, затертой до желтизны тысячами прикосновений. Нож принадлежал Сайласу, лесничему, который служил Дому Мортис полвека. Сайлас умирал сейчас, в пяти милях отсюда, в своей хижине на окраине леса. Веспера не была рядом с ним — её присутствие лишь испугало бы старика, — но нож связывал их крепче любых цепей.

Веспера глубоко вздохнула, изгоняя из легких спертый воздух подземелья, и положила ладони на лезвие. Не плашмя, а едва касаясь металла кончиками пальцев.

Холод.

Сначала пришел холод — предвестник конца. Затем темноту погреба разорвала вспышка чужой памяти.

Она больше не стояла на каменном полу. Она лежала на жестком матрасе, набитом соломой. Грудную клетку сдавливал невидимый обруч, каждый вдох давался с хрипом, похожим на скрежет сухой ветки. Но не боль была главной. Главным было то, что Сайлас видел внутренним взором.

Дождь. Бесконечный осенний дождь, барабанящий по крыше. И темное пятно на потолке, которое с каждым годом становилось все больше. Он обещал Марте, своей дочери, перекрыть крышу до зимы. Обещал три года подряд. Но сначала не было денег на черепицу, потом — сил, а теперь не стало времени.

Эмоция ударила в Весперу, как волна ледяной воды. Горечь. Не страх перед бездной, не ужас суда, а липкая, разъедающая горечь невыполненного обещания. Это было сожаление человека, который понял, что его слово теперь весит меньше пыли.

— Я принимаю, — прошептала Веспера в темноту.

Ее голос дрогнул. Она открыла себя, позволяя чужой боли войти внутрь. Это было похоже на глоток уксуса — жгло горло, сводило скулы. Веспера сжала руки над чаном. От ножа потянулась тонкая, едва заметная дымка — серая, как осеннее небо в воспоминаниях лесника. Туман потек сквозь пальцы Весперы, впитываясь в кожу, смешиваясь с её собственной кровью и магией, проходя через сердце, где горечь трансформировалась, очищалась от грязи личного, становясь чистой эссенцией чувства.

Она выдохнула. Но не воздух. С её губ сорвалась тяжелая, фиолетовая капля, упавшая в чан с суслом.

Жидкость внизу мгновенно вскипела, хотя огня не было. Вино забурлило, меняя цвет с темно-бордового на глубокий, почти черный индиго. Погреб наполнился ароматом мокрой хвои, озона и старой бумаги.

Связь оборвалась резко, как лопнувшая струна.

Нож на столе звякнул, потеряв свою ауру и став просто куском железа. Сайлас ушел.

Веспера пошатнулась и тяжело оперлась о край стола. К горлу подкатила тошнота, колени дрожали, словно она пробежала эти пять миль, а не стояла на месте. Во рту остался привкус ржавчины — вкус чужой смерти.

Она медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к углу лаборатории, где висел осколок зеркала в раме из переплетенной лозы. В полумраке, освещенном лишь тусклым свечением магического мха на стенах, на неё смотрело бледное, заостренное лицо. Глаза, обычно серые, сейчас казались почти черными, зрачки расширены до предела.

Веспера подняла дрожащую руку и отвела прядь волос у виска.

Там, среди темного каштана, появилась новая нить. Серебряная, холодная, словно иней, который никогда не растает.

— Еще одна, — тихо сказала она своему отражению. — Плата принята.

В голове, привыкшей считать копейки, тут же щелкнули счеты. Партия «Элегии» урожая Сайласа выйдет небольшой — от силы дюжина бутылок. Но горечь была высокой пробы. Аристократы в столице любят грустить о том, чего не совершали. Выручки хватит, чтобы перекрыть крышу в западном крыле, где течет так же, как в доме лесника, и заплатить жалование слугам за два месяца.

Ирония была горькой, как само вино: смерть Сайласа починит крышу, которую он не смог починить при жизни.

Веспера отвернулась от зеркала. Ей нужно было выбраться на воздух, пока стены погреба не начали смыкаться вокруг неё.

Подъем по винтовой лестнице дался с трудом. Дом встретил её тишиной, но это была не та почтительная тишина, что внизу. Это была тишина пустоты.

Она шла по коридору первого этажа, касаясь пальцами стен. Штукатурка под рукой была холодной и шершавой. Мимо проплывали силуэты мебели, укрытой белыми чехлами, похожими на саваны. Здесь, в галерее предков, со стен смотрели пустые прямоугольники — светлые пятна на обоях там, где когда-то висели картины. Те немногие портреты, что удалось сохранить, казалось, провожали её взглядами, полными немого укора.

«Мы строили этот Дом на крови и вине, Веспера. А ты продаешь его по кирпичику».

В конце коридора гулял сквозняк. Окно, разбитое прошлой зимой бурей, было заклеено плотной промасленной бумагой. Ветер снаружи трепал её, заставляя шуршать, словно в дом просилось какое-то мелкое животное.

Веспера остановилась. Раздражение вспыхнуло в ней внезапно. Она подняла руку, намереваясь укрепить бумагу простейшим заклятием стазиса, сделать её твердой, как стекло.

Магия отозвалась вяло, неохотно. Кончики пальцев покалывало, бумага на мгновение разгладилась, натянулась… и тут же снова обвисла с жалким шелестом.

Веспера опустила руку. Пусто. Смерть Сайласа дала энергию вину, но забрала силы у неё. Она была пуста, как эти коридоры.

— Миледи?

Голос прозвучал тихо, но в пустом холле он был подобен грому. Веспера вздрогнула и обернулась.

У подножия парадной лестницы стоял Горм. Старый управляющий выглядел так, словно сам был сделан из того же потемневшего дерева, что и панели стен. Его ливрея была безупречно вычищена, но Веспера знала, что на локтях ткань истончилась настолько, что блестела на свету.

В руках Горм держал серебряный поднос — единственную серебряную вещь, оставшуюся в доме, не считая столовых приборов. На подносе лежало письмо.

Оно светилось.

В прямом смысле. Бумага была не просто белой — она испускала мягкое, ровное золотистое сияние, разгоняющее тени в радиусе фута. «Солнечное плетение». Бумага, которая стоит дороже, чем все, что сейчас было надето на Веспере.

Веспера почувствовала, как внутри всё сжимается. В этом доме свет был врагом. Он высвечивал пыль, трещины и нищету.

— Они не ждут приглашения, миледи, — произнес Горм. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках глаз залегли новые тени. — Они уведомляют.

Веспера подошла и взяла конверт. Печать была горячей. Воск не остыл, он сохранял магическое тепло того, кто его запечатал. На оттиске красовалось солнце в зените — герб Дома Ауреус.

Пальцы обожгло. Не физически, но её собственная магия — холодная, некротическая — вздыбилась при контакте с чужеродным теплом.

Она сломала печать. Звук разрываемой бумаги показался неестественно громким.

Текст был написан каллиграфическим почерком, буквы острые и прямые, как лучи.

«В свете продолжающегося падения магического фона Долины Винераст и участившихся случаев порчи лоз… Совет Дождей санкционирует полную инспекцию земель Дома Мортис… Для оценки целесообразности сохранения лицензии…»

Официальная чушь. Красивые слова для грязного дела. Но в конце письма стояло имя, от которого по спине Весперы пробежал холодок, не имеющий ничего общего со смертью в подвале.

Инспектор: Лорд Тариан Ауреус.

Веспера медленно опустила руку с письмом. Свечение бумаги начало угасать, подавленное её мрачной аурой, пока наконец не превратилось в тусклый серый пепел букв.

— Тариан, — произнесла она имя, пробуя его на вкус. Оно было сладким и приторным, как переспелый персик, в котором уже завелись осы. — Значит, они прислали принца, чтобы он лично подписал приговор.

— Приготовить гостевые покои в восточном крыле? — спросил Горм, хотя ответ был очевиден.

— Нет, — отрезала Веспера. — Приготовь «Синий кабинет». Там холоднее всего. И достань из погреба бутылку «Слез Феникса» тридцатилетней выдержки.

— Для гостя? — бровь Горма едва заметно приподнялась.

— Для меня, Горм. А гостю мы подадим воду. Боюсь, наше вино будет для него слишком… живым.

Она прошла мимо управляющего к высокому стрельчатому окну, выходящему на долину. Солнце уже село, и горы превратились в черные зубцы на фоне фиолетового неба. Но там, внизу, на границе её земель, темноты не было.

Там разгоралось зарево.

Десятки огней — факелы, магические светильники, сияние золотых доспехов. Лагерь Ауреус. Они не стали ждать рассвета, чтобы заявить о своем присутствии. Их свет был агрессивным, он не разгонял тьму, а выжигал её.

Веспера прижала ладонь к холодному стеклу.

— Пусть приходят, — прошептала она, и её дыхание оставило на стекле пятно тумана, которое тут же замерзло причудливым узором. — У меня найдется вино, чтобы помянуть их совесть. Если она у них вообще есть.