Мир вернулся не вспышкой света, а запахом.

Густым, плотным смрадом, который, казалось, можно было резать ножом. Пахло прогорклым жиром, давно не мытыми телами, тухлой рыбой и раскалённой пылью. Ни следа стерильной горечи антисептика, ни холодной нотки озона, характерной для реанимации.

Александра попыталась открыть глаза, но веки словно склеило песком. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой.

«Черепно-мозговая? — мысль ворочалась в голове лениво, с трудом пробиваясь сквозь вату оглушения. — Последнее, что помню... Удар. Звук сминаемого металла. Значит, меня привезли. Но куда? В полевой госпиталь?»

Она заставила себя разлепить веки. Свет ударил по сетчатке белым молотом, вышибая слезы. Солнце. Не лампы операционной, а яростное, вертикальное солнце, висящее в выцветшем до белизны небе.

Алекс попыталась поднять руку, чтобы прикрыть лицо, но запястья дернуло назад. Грубая веревка впилась в кожу, содрав коросту. Она была связана. И не просто привязана к койке — она сидела на земле, в грязи, смешанной с соломой.

Паника, холодная и липкая, начала подниматься от желудка к горлу. Алекс моргнула, сгоняя пелену, и мир обрел резкость.

Она находилась в загоне. Вокруг, сбившись в кучи, сидели и лежали люди. Смуглые, черные, белые с обгоревшей до красноты кожей. Кто-то тихо скулил, кто-то смотрел в пустоту пустыми, остекленевшими глазами. Одежда на них — если это можно было назвать одеждой — состояла из грубых хитонов, тряпок и повязок.

Александра опустила взгляд на себя. Её любимый голубой медицинский костюм-скраб превратился в лохмотья. Ткань на бедре была разорвана, открывая длинную, уже подсыхающую царапину. Один рукав отсутствовал. Бейджик с надписью «А. Соколова, врач-реаниматолог» исчез, оставив на ткани лишь светлое пятно. Кед не было. Ступни, покрытые коркой грязи и ссадинами, пекло от горячей земли.

— Эй! — собственный голос показался ей чужим, хриплым карканьем. — Кто-нибудь! Где я?

Рядом прошел грузный мужчина с лоснящейся от пота спиной, перепоясанный широким кожаным ремнем. В руке он лениво покачивал короткую палку. Услышав её голос, он обернулся. Лицо, заросшее густой черной бородой, не выражало ничего, кроме скуки.

Он рявкнул что-то отрывистое. Звуки были странными — быстрыми, цокающими, словно галька перекатывается в прибое.

— Я врач! — Алекс попыталась встать, но ноги затекли и не слушались. — Мне нужно позвонить... I need a phone! Do you speak English?

Мужчина подошел лениво, без злобы, и ткнул её палкой в плечо, заставляя сесть обратно. Удар был сильным, унизительно простым.

— Сядь, варварка, — тон был понятен без перевода.

Алекс упала на солому. Боль в плече отрезвила её лучше нашатыря. Это не галлюцинация. Галлюцинации не имеют такой детализации запахов. Кома не дает такого ощущения жара. Ад? Если это ад, то почему у соседа слева гноится язва на голени, и Алекс машинально отмечает признаки стафилококка?

Она замерла, прижавшись спиной к шершавому деревянному столбу. Дышать. Глубокий вдох, задержка, выдох. Тахикардия зашкаливает. Нужно успокоиться. Анализ. Ты жива. Ты в плену. Место похоже на... Господи, на декорации к фильму про Трою, только бюджет здесь явно запредельный, а массовка не мылась месяцами.

Внезапно гул толпы прорезал пронзительный детский крик.

Алекс вздрогнула. Это был не крик каприза, а вопль острой боли. Инстинкт сработал быстрее рассудка. Она повернула голову.

В проходе между рядами пленников двое мужчин тащили упирающегося мальчишку лет десяти. Ребенок, видимо, пытался бежать или украсть что-то — теперь он платил цену. Один из надсмотрщиков, раздраженный сопротивлением, резко дернул мальчика за руку — вверх и назад, под неестественным углом.

Сухой, тошнотворный хруст был слышен даже сквозь шум рынка.

Мальчик взвыл и обмяк, повиснув на руках мучителей. Его правая рука повисла плетью, плечо стало квадратным, головка сустава явно ушла вперед и вниз. Передний вывих.

Покупатели, столпившиеся у ограждения, брезгливо отшатнулись.

— Порченый! — донеслось откуда-то. — Зачем нам калека?

Надсмотрщик, поняв, что только что обесценил товар, побагровел. Он замахнулся тяжелой ладонью, чтобы ударить кричащего ребенка — заткнуть, прекратить этот позорный шум, мешающий торговле.

Алекс не думала. В её мозгу щелкнул тумблер. Исчезли рабский рынок, вонь, страх, веревки на запястьях. Осталась только «зона ответственности».

Она рванулась вперед. Веревка, связывающая руки, давала сантиметров тридцать свободы — достаточно. Она проскользнула под ограждением загона, прежде чем её охранник успел среагировать.

— Не трогай! — крикнула она, вставая между надсмотрщиком и ребенком.

Она кричала по-русски, но интонация была универсальной. Это был голос, которым отдают приказы на остановке сердца. Голос, не допускающий возражений.

Занесенная рука надсмотрщика замерла. Он опешил. Грязная, избитая девка в странных лохмотьях смотрела на него не как жертва. Она смотрела на него как на пустое место, как на досадную помеху.

Алекс воспользовалась заминкой. Она упала на колени перед мальчиком. Тот, белый как полотно, хватал воздух ртом, прижимая здоровую руку к груди.

— Тихо, малыш, тихо, — зашептала она, мгновенно переходя на мягкий, гипнотический тон. — Сейчас мы это исправим. Смотри на меня.

Она знала, что он не понимает слов. Но он понимал руки. Её пальцы быстро и профессионально ощупали сустав. Отек еще не успел развиться. Мышцы спазмированы от боли и шока.

Надсмотрщик очнулся от оцепенения и шагнул к ней, поднимая палку.

Алекс вскинула голову и метнула в него такой взгляд, что тот снова остановился. Она показала жестом: «Подожди». И в этом жесте было столько властной уверенности, что грубый амбал, привыкший к повиновению, инстинктивно подчинился.

Она вернулась к ребенку. Времени на обезболивание не было. Только механика. Метод Кохера. Старый, надежный, жестокий, но эффективный.

— Будет больно, — сказала она одними губами. — Раз.

Она взяла его за локоть и запястье. Согнула руку под прямым углом.

— Два.

Приведение локтя к туловищу. Мальчик всхлипнул, его глаза расширились от ужаса.

— Три!

Алекс резко ротировала плечо наружу, повела локоть вперед и внутрь, закидывая кисть мальчика на его здоровое плечо.

Раздался громкий, сочный щелчок. Словно сухая ветка сломалась, но с глухим, костяным эхом.

Мальчик вскрикнул, но тут же замолчал. Боль, острая и рвущая, мгновенно сменилась тупой ноющей тяжестью. Естественный контур плеча восстановился.

Алекс выдохнула, чувствуя, как по спине струйкой стекает холодный пот. Адреналиновый шторм заканчивался, оставляя после себя слабость и тошноту.

Мальчик осторожно пошевелил рукой. Потом ещё раз, уже смелее. Неверие на его чумазом лице сменилось благоговейным ужасом. Он посмотрел на свою руку, потом на Алекс — так смотрят на сошедшее с небес божество, карающее и милующее одновременно. Он что-то пролепетал, прижимаясь лбом к её грязному колену, но Алекс мягко отстранилась.

Тишина вокруг стала вязкой.

Надсмотрщик моргнул. Он перевел взгляд с «починенного» раба на странную женщину в лохмотьях. В его примитивной картине мира только что произошло нарушение порядка. Товар был сломан — товар стал целым. Без масел, без молитв, одним движением.

— Ты... — прорычал он, и в его голосе смешались гнев и суеверный страх.

Он схватил Алекс за плечо — грубо, больно сжимая пальцы, — и рывком поднял с колен.

— Ведьма? Или безумная?

Алекс покачнулась, с трудом удерживая равновесие. Голова кружилась.

— Врач, — выдохнула она по-английски, понимая бессмысленность слов. — I am a doctor.

— Оставь её.

Голос прозвучал не громко, но он разрезал гул рынка, как скальпель разрезает абсцесс. В нём было то спокойное достоинство, которое заставляет замолкать крикунов.

Толпа расступилась. К загону подошла женщина.

Алекс, щурясь от солнца, попыталась сфокусировать зрение. Незнакомке было за сорок — возраст, который в этом мире, вероятно, считался уже старостью, но выглядела она так, словно время заключило с ней пакт о ненападении. Её хитон был простым, цвета некрашеной шерсти, но ткань ниспадала тяжелыми, дорогими складками. Тёмные волосы, тронутые серебром на висках, были убраны под легкую накидку.

Но главным было лицо. Усталое, с тонкими морщинками у рта и глаз, оно хранило следы былой, ослепительной красоты, которая теперь переплавилась в нечто более твердое — в интеллект.

Она не смотрела на надсмотрщика. Она смотрела на Алекс.

— Сколько? — спросила женщина, подойдя вплотную. Она говорила на том же щелкающем языке, но её произношение было чище, музыкальнее.

Надсмотрщик, мгновенно растеряв спесь, поклонился, но руку с плеча Алекс не убрал.

— Госпожа... Эта девка дикая. Варварка. Язык не знает, дерется... Я думал продать её на каменоломни или шлюхам в порт, она...

Женщина подняла руку, прерывая поток оправданий. Она шагнула к Алекс, игнорируя запах пота и нечистот. Её пальцы — ухоженные, с короткими чистыми ногтями — коснулись подбородка Алекс, поворачивая её лицо к свету.

Алекс дернулась было, чтобы отстраниться, но сдержалась. В тёмных глазах незнакомки не было плотоядного интереса, свойственного мужчинам, оглядывавшим её полчаса назад. Это был взгляд оценщика. Или коллеги.

Женщина заглянула ей в глаза, проверяя реакцию зрачков. Потом её взгляд скользнул вниз — на руки Алекс. На длинные, тонкие пальцы хирурга, которые всё ещё слегка дрожали, но были чистыми от въевшейся грязи — Алекс берегла их инстинктивно даже в бреду.

— Ты не рабыня, — произнесла женщина, словно размышляя вслух. Это прозвучало не как вопрос, а как диагноз.

Алекс уловила интонацию. Она встретила взгляд женщины прямо, не опуская глаз.

— Нет, — сказала она твердо, вкладывая в это короткое слово всё своё отрицание происходящего. — Нет.

Женщина едва заметно улыбнулась уголком рта.

— Дикая, говоришь? — она наконец повернулась к торговцу. — Пятьдесят драхм.

— Пятьдесят?! — торговец поперхнулся, его жадность мгновенно вступила в борьбу с почтением. — Госпожа, посмотрите на неё! Кожа белая, зубы целые, а то, что она сделала с мальчишкой... Это стоит сотню! Она явно обучена каким-то хитростям!

— Она избита, истощена и, возможно, больна, — холодно парировала женщина. — А ещё она, судя по всему, принесет мне массу проблем своим нравом. Шестьдесят. И ты отдашь мне её прямо сейчас, без клейма.

Торговец открыл рот, чтобы продолжить торг, но наткнулся на её взгляд — спокойный и скучающий. Он понял, что больше не получит.

— По рукам, — буркнул он.

Звон монет, пересыпаемых из кошеля в грязную ладонь, прозвучал для Алекс как удар гонга. Сделка совершилась. Её жизнь, её дипломы, её опыт работы в лучшей клинике Москвы, её ипотека и планы на отпуск — всё это только что было оценено в горсть серебра.

— Идём, — сказала женщина, кивнув Алекс. На этот раз она использовала жест, понятный любому: движение ладони к себе.

Охранник неохотно развязал веревки на запястьях. Алекс потерла онемевшую кожу. Кровообращение возвращалось болезненными уколами.

Она сделала шаг, пошатнулась, но устояла. Обернулась назад. Мальчик, всё еще сидящий на соломе, прижимал к груди здоровую руку и смотрел ей вслед. В его глазах стояли слезы, но он улыбался — робко, жалко. Он был спасен от боли, но не от своей участи.

«Спасать только тех, кого можешь», — промелькнула в голове чужая, злая мысль.

Алекс отвернулась и пошла за прямой спиной своей новой хозяйки. Солнце палило нещадно, пыль забивалась в нос, но впервые за последние часы страх отступил перед холодным любопытством. Она выжила. А с остальным — будь то ад, прошлое или галлюцинация — она разберется.

Они вышли за ворота рынка, где воздух был чуть свежее и пахло морем.