В мастерской пахло костным клеем, пылью веков и немного — аптечной стерильностью. Для Таисии это был запах покоя.

За окном, в свинцовых сумерках ноябрьского Петербурга, мир жил своей хаотичной, бессмысленной жизнью. Там люди спешили, толкались в метро, лгали друг другу и мокли под ледяным дождем. Здесь, в тишине высокой комнаты с лепниной на потолке, время текло иначе. Оно застывало в переплётах, сгущалось в чернилах и покорно ждало, пока тонкие пальцы Таисии решат, какой страницей продолжить историю.

— Ну, тише, тише, — прошептала она, склоняясь над рабочим столом.

Перед ней лежал «пациент» — судовой журнал барка «Святая Анна», поднятый со дна Балтики спустя сто лет после гибели. Страницы, просоленные морем и изъеденные илом, напоминали хрупкие струпья. Одно неловкое движение — и история рассыплется в прах.

Таисия задержала дыхание. В правой руке — микрошпатель, в левой — кисть с раствором метилцеллюлозы. Она была не просто реставратором, она была хирургом для вещей, которые не могли попросить о помощи. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, она расправляла слипшийся уголок страницы. Бумага сопротивлялась, влажная и тяжёлая, словно всё ещё помнила тяжесть толщи воды.

Где-то в глубине квартиры зазвонил телефон. Резкая, требовательная трель разрезала тишину, заставив пылинки в луче настольной лампы испуганно метнуться в стороны. Таисия даже не дрогнула. Она знала, кто это может быть: либо мать с очередным вопросом о том, когда она «найдет нормальную работу в офисе», либо бывший муж, которому вдруг понадобилось выяснить отношения спустя три года.

Живые люди были слишком шумными. Слишком непредсказуемыми. Книги никогда не предавали — они честно показывали свои шрамы, гниль и разрывы. Их можно было починить. Людей — нет.

Телефон умолк. Таисия выдохнула и осторожно пинцетом извлекла из переплёта посторонний предмет. Это был не кусок водоросли, как она ожидала, а сплющенная, проржавевшая пуговица с мундира. Маленький свидетель катастрофы. Таисия опустила находку в бумажный конверт с надписью «Артефакты».

Она выпрямилась, разминая затекшую шею. Взгляд упал на часы — пора было выбираться наружу. Закончился запас квасцов, а без них работа с кожей обложки встанет.

*

Апраксин двор встретил её привычным хаосом. Лабиринт из контейнеров, ларьков и подворотен напоминал гнилой зуб в челюсти имперского Петербурга. Дождь здесь казался грязнее, а лица прохожих — угрюмее.

Таисия шла быстро, плотнее запахивая пальто. Она не любила это место, но Яков Моисеевич, лучший поставщик редкой химии и старинной фурнитуры, обитал именно здесь, в полуподвале, зажатом между ларьком с шавермой и магазином дешёвых джинсов.

Колокольчик над дверью звякнул, но привычного запаха старой бумаги и ладана Таисия не почувствовала. В лавке пахло валерьянкой.

Старик-букинист сидел за прилавком, нервно протирая очки краем жилетки. Его руки, обычно уверенные и ловкие, заметно дрожали.

— А, Таечка... — пробормотал он, не поднимая глаз. — Ты за квасцами? Сейчас, сейчас...

Он суетливо нырнул под прилавок, что-то роняя. Таисия нахмурилась.

— Яков Моисеевич, у вас всё в порядке? Вы выглядите так, будто увидели призрака. Или налоговую.

Старик вынырнул с банкой реактивов, но не спешил отдавать её. Он огляделся по сторонам, словно стены, заставленные томами Брокгауза и Ефрона, могли иметь уши.

— Хуже, Тая. Гораздо хуже, — он понизил голос до шёпота. — Слышала про «Чёрную партию»?

Таисия скептически выгнула бровь. Она достала карту для оплаты, всем своим видом показывая, что не настроена на городские легенды.

— Опять эти байки, Яков Моисеевич? Проклятые книги, переплетённые в человеческую кожу? Мы же взрослые люди. Я материалист. Книга — это целлюлоза, клей и чернила.

— Не скажи, деточка, не скажи, — старик судорожно сглотнул. — Ходят слухи, на «Уделке» всплыл ящик. Без маркировок. Книги в нём... они не читаются. Буквы меняются, стоит отвести взгляд. Мой знакомый, Серёжа-антиквар, взял одну посмотреть. Вчера его увезли в клинику. Он кричал, что буквы ползают по нему, пытаются впитаться в кожу.

Таисия вздохнула, забирая банку.

— Серёже надо меньше пить палёный коньяк, — отрезала она. — Спасибо, Яков Моисеевич. Берегите нервы.

Она вышла под дождь, чувствуя на спине тяжёлый взгляд старика. В её словах была уверенность, но где-то под ложечкой неприятно заныло. Петербург умел нагонять жуть, особенно в такие вечера, когда отражения в лужах казались реальнее самих предметов.

*

Дома её встретила тишина. Слишком плотная, вязкая тишина.

Таисия остановилась в прихожей, не снимая ботинок. Её кот, огромный пушистый мейн-кун по кличке Граф, обычно встречал её требовательным мяуканьем и ударом лобастой головой в ноги. Сейчас его не было видно.

— Граф? — позвала она. Голос прозвучал глухо, словно в комнате, обитой войлоком.

Ответом было низкое, утробное шипение. Кот сидел на самом верху кухонного шкафа, вздыбив шерсть так, что казался вдвое больше. Его расширенные зрачки были прикованы к двери в мастерскую.

Таисия медленно расстегнула пальто, не сводя глаз с приоткрытой двери своей рабочей комнаты. Она точно помнила, что закрывала её. Она всегда закрывала мастерскую, чтобы Граф не надышался химикатами.

Сердце начало отбивать рваный ритм фехтовального поединка. Шаг, скольжение, баланс. Таисия бесшумно прошла по коридору и толкнула дверь.

В мастерской никого не было. Лампа над столом была выключена, но в комнате не было темно. Странный, едва уловимый свет исходил от предмета, лежащего прямо в центре её рабочего стола, поверх многострадального судового журнала.

Это был свёрток. Грубая, промасленная бумага, перевязанная бечёвкой. Ни марок, ни адреса.

Таисия подошла ближе. Воздух вокруг стола был холодным. Изо рта вырвалось облачко пара. Окна запотели изнутри, покрывшись причудливым узором, напоминающим не морозные листья, а строчки незнакомого алфавита.

— Что за чёрт... — прошептала она.

Она не стала включать верхний свет. Щёлкнула тумблером настольной лампы, направив яркий луч на находку.

От свёртка пахло. Это был не запах старой бумаги. Пахло озоном, как после близкого удара молнии, и чем-то сладковато-гнилостным, напоминающим запах увядающих лилий в стоячей воде.

Таисия надела латексные перчатки. Профессионализм взял верх над страхом. Если это подкидыш, нужно понять его состояние. Она взяла ножницы и подцепила бечёвку. Верёвка лопнула с сухим треском, словно была сделана из пересохших жил.

Она развернула бумагу.

Книга. Массивная, тяжёлая. Обложка из материала, похожего на чёрную кожу, но на ощупь — холодная и гладкая, как отполированный базальт. Ни тиснения, ни названия. Только ощущение абсолютной, поглощающей тьмы. Свет лампы падал на обложку и исчезал в ней, не давая бликов.

— Ну здравствуй, — Таисия потянулась к бинокулярам — специальным очкам-лупам, которые использовала для тонкой работы.

Стоило ей водрузить их на нос и наклониться, как реальность пошатнулась.

Она открыла книгу. Переплёт не скрипнул, он издал влажный, чавкающий звук.

Страницы были не из бумаги и не из пергамента. Материал напоминал тончайшие срезы слоновой кости, полупрозрачные и тёплые.

Но главное — текст.

Под увеличением Таисия увидела то, от чего у неё похолодело внутри. Чернила не лежали на поверхности. Они были внутри структуры листа. Тончайшие чёрные нити переплетались, пульсировали, словно капилляры под кожей. Это был не текст. Это была колония. Живая грибница, принявшая форму символов.

Знаки были угловатыми, резкими, агрессивными. Они напоминали следы когтей или трещины на льду. Таисия не знала этого языка, но, глядя на строки, она вдруг почувствовала тошноту и головокружение, как будто пыталась прочесть что-то, написанное в четырёх измерениях.

Она перевернула страницу.

Иллюстрация. На весь разворот было изображено Древо. Его корни уходили в чернильную тьму внизу страницы, а ветви, лишённые листьев, тянулись вверх, словно руки молящего о пощаде. В центре ствола, выписанное с пугающей детализацией, пульсировало Сердце. Оно было прозрачным, кристальным, но внутри него зияла пустота. Чёрная каверна.

Глядя на эту пустоту, Таисия почувствовала иррациональное, дикое желание коснуться её. Заполнить чем-то. Собой.

— Это просто грибок, — сказала она вслух, чтобы услышать свой голос. — Активная фаза распада. Нужно взять пробу.

Голос прозвучал жалко. Стены мастерской начали расплываться. Корешки книг на полках поблекли, потеряли цвет, превращаясь в серые прямоугольники. Всё внимание мира сфокусировалось в пятне света на столе.

Таисия потянулась за скальпелем. Её рука, обычно твёрдая как сталь, предательски дрогнула. Ей показалось, или Древо на рисунке шевельнуло веткой?

— Просто анализ, — прошептала она, поднося лезвие к углу страницы.

В тот момент, когда металл коснулся поверхности, книга отреагировала. Страница не прогнулась. Она выгнулась навстречу, резко и хищно, как кобра в броске. Край листа, оказавшийся острее любой бритвы, полоснул по указательному пальцу.

Боли не было. Был лишь холодный ожог.

— Чёрт! — Таисия отдернула руку, но было поздно.

Крупная, тёмная капля крови сорвалась с пальца и упала прямо в центр иллюстрации. В сердцевину Древа.

Время остановилось. Таисия видела, как капля ударилась о страницу. Она не расплескалась. Чернильные линии на рисунке мгновенно пришли в движение. Они рванулись к крови, как стая пираний, окружили её, впитали, и Древо вспыхнуло.

Не огнём. Оно налилось багрянцем. Вены нарисованного ствола набухли. Иллюстрация стала обретать объём. Ветви начали подниматься над страницей, вырастая в реальный мир, отбрасывая тени на стол.

Таисия попятилась, зажимая порезанный палец, но наткнулась спиной на пустоту.

Обернувшись, она закричала. Стены её мастерской исчезали. Обои, шкафы, окно с видом на дождь — всё это распадалось на мириады букв. Кирпичи превращались в слово «кирпич», стекло осыпалось дождём из запятых. Мир вокруг неё деконструировался, превращаясь в текст, который кто-то безжалостно стирал ластиком.

Пол под ногами перестал быть твёрдым. Он стал строкой, бегущей строкой, которая несла её в никуда.

— Таисия... — прошелестел голос. Он звучал отовсюду — шуршанием страниц, скрипом переплётов. — Реставратор...

Вихрь из букв и чернильной тьмы ударил ей в грудь. Воздух кончился. Последним, что она увидела, была её собственная рука, протянутая к исчезающему выключателю: кожа на ней превращалась в пергамент, а вены — в строчки текста, написанного на незнакомом языке.

Свет погас. Остался только запах озона и вкус чернил на губах.