Первым, что она почувствовала, проснувшись, была не удушающая жара, а вкус пыли. Он был везде: на потрескавшихся губах, под веками, словно песок за ночь просочился сквозь поры самой кожи. Иви попыталась сглотнуть, но язык, шершавый и неповоротливый, как кусок наждачной бумаги, лишь царапнул нёбо. В горле стоял ком — сухой, колючий, напоминающий о том, что последний глоток воды был сделан вчера на закате.

Она открыла глаза. В хижине царил полумрак — каждое окно, каждая щель в глиняных стенах были завешены плотными тряпками, чтобы не впустить внутрь убийцу-солнце. Но жар всё равно был здесь. Он висел в воздухе плотным, ватным одеялом, придавливая к лежанке.

Иви села, и голова отозвалась глухой, пульсирующей болью. В углу комнаты стоял глиняный кувшин. Она знала, что он пуст, но привычка была сильнее разума: она подошла, наклонила сосуд. Ни звука. Лишь тёмное, едва влажное пятно на дне дразнило взгляд.

В маленьком осколке полированного металла, служившем ей зеркалом, отразился призрак. Бледная кожа, натянутая на скулы так туго, что казалось, вот-вот лопнет. Глаза, в которых застыла усталость дряхлой старухи, хотя ей едва исполнилось двадцать.

— Сегодня, — прошептала она одними губами. Звука не вышло, лишь сиплый выдох.

Сегодня был «день попытки». Раз в три дня, когда звёзды выстраивались в определённый порядок, она пробовала докричаться до недр. С каждым разом земля отвечала всё неохотнее.

Иви толкнула дверь, выходя наружу, и Аэрион ударил её наотмашь.

Свет был ослепительно белым, выжигающим цвета. Небо, когда-то, по легендам, бывшее голубым, теперь напоминало выцветшую кость. Деревня лежала перед ней, как кладбище, где мертвецы просто забыли лечь в могилы. Люди сидели в тенях навесов, экономя каждое движение. Никто не работал, никто не смеялся. Тишина стояла такая, что было слышно, как трещит ссыхающаяся глина под ногами.

Она шла по улице, чувствуя на себе взгляды. Они липли к спине, тяжелые и липкие. Дети с огромными, запавшими глазами смотрели с мольбой. Старики — с осуждением, словно её дар был проклятием, которое она отказывалась использовать в полную силу. Ровесники завидовали: она была «слушающей», а значит, её организм мог вытянуть влагу даже из утренней росы, если бы та существовала.

— Иви.

Голос отца был похож на хруст сухой ветки. Торен шагнул из тени своего дома, преграждая ей путь. Он выглядел хуже, чем она помнила. Кожа стала тонкой, как пергамент, сквозь неё просвечивали узловатые вены. Руки его дрожали, когда он протянул ей крошечный лоскут ткани. Тряпка была влажной.

— Протри лицо, — сказал он.

Иви замерла. В этом мире влажная тряпка стоила дороже золота. Это был его глоток воды, которым он пожертвовал ради неё.

— Папа, не нужно…

— Бери, — он насильно вложил ткань в её ладонь. — Ты не обязана сегодня идти к колодцу. Земля пуста, дочка. Я слышал, как старики говорят о смерти жил. Ты убьешь себя, пытаясь выжать воду из камня.

Она прижала влажную ткань к горячему лбу, на секунду прикрыв глаза от блаженства. Прохлада коснулась кожи, и разум немного прояснился.

— Я слышу гул, — солгала она, возвращая ему тряпку. — Там что-то есть. Глубоко. Если я не попробую, мы не доживем до следующей луны.

Торен сжал её плечо. В его глазах плескался страх, но не за себя.

— Ходят слухи, что патрули Жрецов видели у гряды. Если ты используешь магию, они могут почуять всплеск.

— Они и так придут, если мы умрём от жажды, — отрезала Иви, но внутри всё похолодело. Жрецы Света. Саранча в белых одеждах.

Она обошла отца и направилась к центру площади. Старый каменный колодец зиял черным провалом, словно рот, застывший в безмолвном крике. Вокруг начали собираться люди. Они подходили медленно, шаркая ногами, образуя неровный круг. Никто не подходил близко, боясь спугнуть призрачную надежду.

Иви сняла перчатки. Её ладони были покрыты мелкими шрамами от соприкосновения с раскаленной породой. Она положила руки на каменный бортик колодца. Камень обжег кожу, но она не отдернула рук.

Вдох.

Она закрыла глаза и потянулась сознанием вниз.

Мир исчез. Исчезли жара, запахи, шепот толпы. Осталась только тьма и вибрация.

Магия «слушающих» не была красивой. Это не были пассы руками или певучие заклинания. Это был тяжелый физический труд, сравнимый с попыткой сдвинуть гору голыми руками. Иви чувствовала трещины в коре планеты, как свои собственные переломы. Она скользила мыслью по высохшим венам подземных русел, искала, звала.

Где ты? Дай мне. Нам нужно…

Земля молчала. Она была мертва, тверда и равнодушна.

Иви стиснула зубы. Боль пронзила виски. Она заставила себя пойти глубже, туда, где давление могло раздавить рассудок. И там, на пределе ощущений, она уловила слабый, умирающий пульс.

Есть.

Она вцепилась в этот отклик ментальной хваткой и потянула. Это было всё равно что тянуть жилу из собственного тела. Кровь хлынула носом, горячая и соленая, капая на белый камень колодца, но Иви не отпускала. Она вложила в этот рывок всю свою жизненную силу.

Земля под ногами содрогнулась. Глухой стон прошел по площади. Люди подались вперед, сжимая в руках пустые миски и кружки. Из глубины колодца донесся свист выходящего воздуха, а затем — бульканье.

— Вода! — хриплый вскрик.

Иви открыла глаза, тяжело дыша, и заглянула через край.

На дне, там, где должна была сверкать чистая влага, пузырилась густая, бурая жижа. Это была смесь глины, ржавчины и зловонного ила. Гнилая кровь планеты. Там было от силы пара литров мутной грязи, которую невозможно было пить.

Тишина, повисшая над площадью, была страшнее любых проклятий.

Кто-то сплевывал пыль в сторону. Женщина, прижимавшая к груди младенца, начала раскачиваться, и её плечи затряслись в сухих рыданиях — у неё просто не было слёз, чтобы плакать.

Иви сползла по камням на колени. Ноги не держали. Голова кружилась, перед глазами плыли черные круги.

— Простите, — прошептала она в пустоту. — Простите…

Вина была тяжелее жажды. Она чувствовала себя обманщицей, пообещавшей чудо и давшей лишь грязь.

Чьи-то руки подхватили её под мышки. Торен. Отец поднял её, заслоняя спиной от злых, разочарованных взглядов соседей.

— Идём, — шепнул он ей на ухо. — Идём домой. Я припрятал флягу под полом. Там хватит на пару глотков для нас обоих. Мы справимся.

Иви хотела возразить, сказать, что эту воду нужно отдать детям, но язык прилип к нёбу.

И тут ветер переменился.

Он подул не с пустыни, принося песок, а с севера. В нос ударил резкий, чужеродный запах — озон, стерильная чистота и сладковатый аромат дорогих благовоний. Запах, которому не место было среди гниющих надежд.

Толпа замерла. Все головы повернулись к горизонту.

Там, где дрожало жаркое марево, появились силуэты. Они не шли пешком. Три платформы из белого золота и стекла парили в метре над землей, не касаясь грязи. На них стояли фигуры в ослепительно белых одеждах, их лица были скрыты полированными масками. Солнце играло на их доспехах, но этот свет не грел — он резал.

Жрецы Света.

Иви почувствовала, как пальцы отца больно впились в её плечо.

— Они здесь, — выдохнул он.

Они выглядели как боги, спустившиеся в ад, но Иви знала правду. Они пришли не спасать. Они пришли забирать то, что осталось. И судя по тому, как хищно платформы скользнули в сторону деревни, они не уйдут с пустыми руками.

Тишину умирающей деревни разорвал пронзительный, вибрирующий вой сирен инквизиции.