Дождь не просто шёл — он пытался похоронить старенький «Фольксваген» заживо. Вода лупила по крыше с таким звуком, словно сверху сыпали гравий, а «дворники» метались по лобовому стеклу в истеричном, рваном ритме, проигрывая битву со стихией. Вправо — влево. Вправо — влево. Скрип резины по стеклу напоминал скрежет зубов.

Герда вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев. Ей казалось, стоит ослабить хватку хоть на секунду, и машину просто смоет с узкого серпантина в чёрную пасть ущелья.

Снаружи не было ничего, кроме Шварцвальда. Вековые ели смыкали кроны над дорогой, образуя бесконечный, вибрирующий от ливня туннель. Фары выхватывали из темноты лишь мокрые стволы, похожие на ноги великанов, да блестящий асфальт, по которому текли настоящие реки. Мир сузился до пятна света впереди.

— Пере-пере-проложен марш-шут… — механический голос навигатора запнулся, превращаясь в электронное бульканье.

Герда бросила быстрый взгляд на приборную панель. Стрелка на экране крутилась волчком, потеряв ориентацию в пространстве. Связи не было уже последние двадцать километров.

— Да заткнись ты, — прошипела она и ударила ладонью по экрану.

Гаджет мигнул и погас, оставив её наедине с темнотой. Теперь в салоне светилась только тусклая подсветка спидометра.

В машине пахло остывшим дешёвым кофе, мокрой шерстью её пальто и, совсем слабо, — страхом. Этот запах она привезла с собой из Берлина, и он въелся в обивку сидений глубже, чем пыль. Герда поёжилась. Печка хрипела, выдувая чуть тёплый воздух, но холод пробирал не снаружи, а изнутри.

Перед глазами, перекрывая мокрую дорогу, на миг вспыхнули воспоминания о вчерашнем утре. Пустая квартира, где эхо гуляет между голых стен. Коробки, заклеенные скотчем, которые она так и не решилась забрать. И телефон, разрывающийся от звонков с незнакомых номеров. Коллекторы, адвокаты бывшего мужа, снова коллекторы… Бегство казалось единственным выходом. Лучше ехать в никуда, в этот проклятый богом лес, чем оставаться и смотреть, как рушится всё, что ты строила десять лет.

Она скосила глаза на пассажирское сиденье.

Там лежал плотный конверт кремового цвета — письмо от нотариуса, герра Штиглера. Влажный, тяжёлый воздух салона не пощадил бумагу: она набухла и пошла волнами. Чернила на адресе поплыли, и название поместья — Falkenhof — превратилось в расплывчатую чёрную кляксу, напоминающую свежую гематому.

«Соколиный двор», — с горечью подумала Герда. Слишком гордое, хищное имя. Глядя на расплывшиеся буквы, она чувствовала, что сейчас это место больше напоминает склеп, чем дворянское гнездо.

Колесо угодило в яму, скрытую под лужей. Машину тряхнуло, руль больно ударил по ладоням. Герда выругалась, выравнивая ход. Лес вокруг стал гуще, деревья подступили к самой обочине, словно наблюдая за одинокой жестяной коробкой, ползущей сквозь их владения. У неё возникло иррациональное, липкое чувство, что дорога ведёт не вперёд, а вниз.

***

Впереди, сквозь пелену ливня, проступило болезненно-жёлтое пятно света. Старая заправка возникла из темноты, как остров, на который выбросило обломки цивилизации. Вывеска с облупившейся краской мигала, издавая едва слышное электрическое гудение, заглушаемое шумом дождя.

Герда свернула под козырёк. Мотор заглох, и на секунду её оглушила тишина, тут же сменившаяся барабанной дробью капель по жестяной крыше навеса. Ей нужно было всего лишь купить воды и убедиться, что навигатор не завёл её в тупик.

Она накинула капюшон и выскочила из машины. Холодный воздух тут же лизнул щиколотки.

Дверь магазинчика звякнула надтреснутым колокольчиком. Внутри пахло застарелым табачным дымом, дизелем и хлоркой, которой мыли пол, наверное, ещё в прошлом веке. Свет здесь был мертвенным, люминесцентным; он подчёркивал каждую трещину на линолеуме и делал лицо единственного человека в помещении похожим на восковую маску.

За прилавком стоял старик. Он методично, круговыми движениями протирал пластиковую поверхность серой, маслянистой тряпкой.

— Добрый вечер, — голос Герды прозвучал слишком громко и неестественно бодро для этого места.

Старик поднял голову. Один его глаз был водянисто-голубым, выцветшим, а второй затянут мутной молочной пеленой бельма. Этот незрячий глаз, казалось, смотрел не на неё, а сквозь неё — туда, где за тонкими стенами выл ветер.

— Воды, пожалуйста. И скажите… я правильно еду к поместью Фалькенхоф?

Рука с тряпкой замерла.

В магазине повисла тяжёлая, ватная тишина. Даже гудение холодильника с напитками, казалось, стало тише. Старик медленно отложил тряпку в сторону. Его здоровый глаз сузился, сканируя Герду: от дорогих, но перепачканных грязью ботинок до бледного лица и мокрых волос.

— Дорога открыта, — проскрипел он. Голос был сухим, как осенняя листва. — Только местные туда не ездят.

— Почему? Дорогу размыло?

— Потому что солнце уже село, фройляйн.

Он не добавил ничего больше, но от его тона по спине Герды пробежали мурашки. В этом «солнце уже село» слышалось не предостережение о плохой видимости, а приговор.

Герда нервно дёрнула уголком рта, пытаясь изобразить скептическую улыбку городской жительницы, которой плевать на деревенские суеверия. Она схватила с полки бутылку воды без газа и положила на прилавок банковскую карту.

— Только это.

Старик посмотрел на пластик, как на бесполезный кусок мусора, но карту в терминал вставил. Аппарат долго думал, мигая зелёным огоньком, а потом противно пискнул: «ОТКАЗ».

— Связи нет, — равнодушно бросил старик. — Гроза.

— Чёрт… — выдохнула Герда.

Она начала рыться в карманах пальто, выгребая мелочь. Евро, центы — монеты со звоном посыпались на истёртый пластик прилавка. Руки дрожали, и одна монета в два евро, прокатившись на ребре, упала на пол и закатилась под кассу.

Герда хотела наклониться, чтобы достать её, но встретилась взглядом с бельмом старика. Он не шевелился. Просто ждал.

— Хватит, — буркнула она, сгребая воду. — Сдачи не надо.

Она развернулась и почти выбежала наружу, толкнув дверь плечом. Колокольчик звякнул ей вслед, как погребальный звон. Уже сидя в машине и блокируя двери, она бросила быстрый взгляд на витрину.

Старик стоял неподвижно. Он не вернулся к уборке. Он смотрел ей вслед сквозь грязное стекло, и на его лице читалась не злоба, а усталая, безразличная жалость — так смотрят на бродячую собаку, которая бежит по автобану навстречу фуре.

***

Асфальт закончился внезапно, словно мир перед капотом просто обрезали. Фары выхватили из темноты глухую стену леса и высокие кованые ворота, намертво вросшие в стволы вековых елей. Металл был чёрен, покрыт бугристой коркой ржавчины и перевит плющом так густо, что казалось, будто сама чаща держит створки закрытыми, не пуская чужаков ни внутрь, ни наружу.

Герда ударила по тормозам. Машину юзом повело по мокрой грязи, и она остановилась в полуметре от бампера массивного внедорожника, припаркованного поперёк дороги.

Дверь джипа распахнулась. На дорогу шагнула мужская фигура.

Луч мощного фонаря ударил Герде в глаза, ослепляя, заставляя зажмуриться и закрыться ладонью. Человек шёл к ней, не обращая внимания на ливень. Он двигался тяжело, уверенно, как идут по собственной земле, когда злы на незваных гостей.

Герда опустила стекло. Шум дождя ворвался в салон с рёвом водопада, мгновенно заглушая стук сердца в ушах.

— Я надеялся, у вас хватит ума развернуться ещё на перевале! — крикнул мужчина, перекрывая грохот стихии.

Это был Дитрих. Вживую он казался ещё крупнее, чем она представляла по их сухой деловой переписке. Вода текла по его лицу, по жёсткой щетине, по брезентовой куртке, превращая его в какое-то водяное божество этого леса — угрюмое и неприветливое.

— У меня нет денег на отель, Дитрих! — выкрикнула Герда в ответ, чувствуя, как ледяные брызги секут щёку. — И бензин на нуле. Открывайте ворота!

Он наклонился к окну, упершись тяжёлыми руками в крышу её машины. От него пахло мокрой хвоей, бензином и мужским потом. Глаза у него были тёмные, цепкие, в них плескалось раздражение пополам с чем-то ещё… страхом?

— Вы не понимаете, куда приехали, фрау, — прорычал он, но агрессии в голосе уже не было, только глухая усталость. — Этот дом… он не любит гостей. Особенно ночью.

— Это моё наследство, — отрезала Герда, хотя голос её дрогнул. — Ключи. Пожалуйста.

Дитрих выругался сквозь зубы, но полез в глубокий карман куртки.

На свет появилась связка. Это были не современные ключи с пластиковыми головками. Это был пучок длинных, грубых железных стержней на большом кольце, какие рисуют в сказках про тюремщиков.

Он протянул их ей, но не разжал пальцы сразу.

— Слушайте меня внимательно, — его голос стал тише, почти шёпотом, который странным образом прорезал шум ливня. — Я открою замок, но внутрь не поеду. Машина там всё равно увязнет. Пойдёте пешком.

— Вы меня бросите здесь?

— Я обещал вашей бабке, что моя нога не ступит за ограду после заката, — отчеканил он.

Дитрих разжал руку, и тяжёлая связка упала в ладонь Герды.

Контакт был коротким, но обжигающим. Его пальцы были горячими, шершавыми и живыми, а ключи — ледяными, словно их только что достали из морозильника. От железа пахло сырой землёй и кровью — острый, металлический привкус, который Герда ощутила даже на языке. Тяжесть связки потянула руку вниз, будто она приняла не ключи от дома, а заряженное оружие.

Дитрих отшатнулся от машины, словно разорвал невидимую нить.

— Не спускайтесь в подвал, Герда, — бросил он, уже поворачиваясь спиной и направляясь к воротам. — Если вам дорога жизнь, просто… не спускайтесь в подвал.

***

Дитрих сдержал слово. Он распахнул ворота, лязгнув тяжёлым засовом, но его джип остался стоять у дороги, рыча мотором и освещая фарами лишь первые метры пути. Дальше начиналась тьма, густая, как нефть.

Герда вытащила чемодан из багажника. Колёсики тут же увязли в размокшей глине, превратив дорогую кладь в бесполезный, тянущий к земле груз. Ей пришлось подхватить его за ручку, чувствуя, как напрягаются мышцы плеча.

— Идите за мной. И смотрите под ноги. Здесь корни любят ставить подножки, — бросил Дитрих.

Он шёл впереди, освещая путь мощным лучом фонаря. Его фигура в брезентовой куртке казалась высеченной из камня, единственным твёрдым объектом в этом мире зыбкой грязи и хлещущей воды.

Герда спотыкалась, скользила, едва поспевая за ним. Лес вокруг не просто шумел — он стонал. Ветви деревьев сплетались над головой в уродливый свод, и каждый порыв ветра заставлял их тереться друг о друга со звуком, похожим на скрип суставов. Дождь здесь, под кронами, не ослабевал, а превращался в ледяной душ, стекающий за шиворот.

Тропа резко пошла вверх, огибая выступ скалы, и вдруг лес расступился.

Небо расколола ветвистая молния, на мгновение залив долину мертвенно-белым светом. И тогда Герда увидела Его.

Дом не стоял на земле. Он вырастал из гранитной скалы, словно уродливый костяной нарост, пробившийся сквозь плоть горы. Это была не архитектура, а анатомия боли. Чёрный камень стен, мокрый от ливня, блестел, как содранная кожа. Высокие узкие башни пронзали низкие тучи, напоминая сломанные пальцы, тянущиеся к небу в немой мольбе. Черепица на крыше лежала внахлёст, похожая на чешую гигантской рептилии, свернувшейся клубком.

Окна. Их было много, слишком много. Узкие, высокие, лишённые стёкол или забитые изнутри, они смотрели на неё пустыми глазницами черепа.

Герда замерла, чувствуя, как чемодан выскальзывает из онемевших пальцев. Она ожидала увидеть романтические руины, старое дворянское гнездо, требующее ремонта. Но то, что возвышалось перед ней, было чудовищно. Оно излучало не величие, а угрозу. Ей показалось, что дом заметил её. Что он ждал.

— Добро пожаловать в «Волчье укрепление», — голос Дитриха прозвучал глухо, без тени иронии.

Они подошли к парадному входу. Здесь, в тени нависающего балкона, дождь утих, но стало слышно другое. Вода журчала в водостоках, булькала в глотках каменных горгулий, свисающих с карнизов, и этот звук напоминал жадное чавканье. Дом пил эту бурю.

Луч фонаря Дитриха скользнул вверх, по массивной дубовой двери, обитая почерневшим от времени железом, и замер на каменном гербе над входом.

Герда прищурилась. Мох и лишайник почти скрыли резьбу, но контуры всё ещё угадывались. Это был рыцарский шлем, расколотый надвое тяжёлым ударом. Из трещины, словно черви из падали, вились каменные стебли терновника, оплетая забрало.

— Странный герб, — прошептала она, чувствуя озноб, не связанный с холодом.

— Это не герб, — ответил Дитрих, отходя в сторону, чтобы дать ей пройти к двери. — Это напоминание. Вставляйте ключ, Герда. Пока я не передумал и не утащил вас отсюда силой.

***

Герда поднесла ключ к скважине. Железо в её руке казалось не просто холодным — оно высасывало тепло из пальцев, делая их непослушными, деревянными. Замочная скважина в неверном свете фонаря выглядела не как механизм, а как рана в чёрном дубе двери — глубокая, рваная, забитая вековой грязью.

Первая попытка оказалась неудачной. Ключ соскользнул, царапнув по оковке с противным визгом, от которого свело зубы.

— Быстрее, Герда… — прошипел Дитрих у неё за спиной.

Он не смотрел на дверь. Он стоял вполоборота, направив луч своего мощного фонаря в сторону леса, туда, где деревья сплетались в непроглядную стену. Его напряжённая спина, обтянутая мокрым брезентом, выражала одну-единственную эмоцию: желание бежать.

Герда стиснула зубы, обхватив головку ключа обеими руками. На этот раз кончик вошёл внутрь. С трудом, преодолевая сопротивление ржавых пружин, металл погружался в нутро дома. Ей показалось, что она вставляет зонд в горло живому существу, которое вот-вот сомкнёт челюсти.

— Ну же… — выдохнула она, наваливаясь на ключ всем весом.

Внутри механизма что-то щёлкнуло, хрустнуло, словно ломающаяся кость, и ключ, наконец, поддался, совершив полный оборот.

Тяжёлый засов отошёл с грохотом, который, казалось, заглушил даже шум ливня. Дверь дрогнула. Она не распахнулась гостеприимно, а медленно, с ленивой неохотой поползла внутрь, открывая чёрный зев холла.

И тут дом выдохнул.

Навстречу Герде вырвался поток воздуха — плотный, тяжёлый, сбивающий с ног. Она ожидала запаха пыли, мышиного помёта, сырости заброшенного чердака. Но дом пах иначе. В нос ударил резкий, металлический дух остывшей кузницы и старой крови, смешанный с тошнотворно-сладким ароматом увядших цветов и истлевшего бархата. Это был запах времени, которое остановилось и начало гнить.

Герда пошатнулась, инстинктивно прикрывая нос рукавом пальто.

— Всё, — резко бросил Дитрих. Он сделал шаг назад, сходя с каменного крыльца прямо в грязь, словно боялся заразиться этим воздухом. — Вы внутри.

Он не смотрел в открытый проём. Его взгляд был прикован к носкам её ботинок, словно он стыдился того, что делает.

— Дитрих, подождите… — начала она, чувствуя, как паника подступает к горлу.

— Запритесь, — перебил он, уже отступая в темноту дождя. — Закройте засов и не открывайте до рассвета. Я приеду утром с генератором.

Он развернулся и быстро, почти бегом, направился к воротам, ни разу не оглянувшись. Луч его фонаря плясал по мокрым стволам деревьев, выхватывая из мрака корявые ветви.

— И ради всего святого, Герда, — его голос донёсся уже издалека, почти съеденный шумом ветра, — не спускайтесь в подвал. Там фундамент старше, чем сам дьявол.

Через мгновение свет его фонаря исчез за поворотом, и Герда осталась одна перед открытой чёрной пастью, которая терпеливо ждала, когда жертва сделает последний шаг.

***

Герда сделала шаг через порог. Подошва ботинка с влажным хлюпаньем опустилась на сухой камень холла, и это был шаг из одного мира в другой. Спиной она всё ещё чувствовала ледяные плети дождя, но лицо уже обдало могильным холодом застоявшегося воздуха.

Она ухватилась за массивное железное кольцо на внутренней стороне двери и потянула на себя. Петли завыли, словно раненое животное. Дверь, тяжелая, как могильная плита, поддавалась неохотно, дюйм за дюймом отсекая серую пелену ливня.

Герда навалилась плечом, и дубовая громадина наконец захлопнулась.

Грохот удара прокатился по дому пушечным выстрелом, отдаваясь вибрацией в полу. И в ту же секунду мир оглох.

Шум бури, рев ветра, стук капель — все звуки жизни были отсечены, словно гильотиной. Наступила тишина. Абсолютная, ватная, звенящая тишина, какая бывает только глубоко под землей или на дне океана. Казалось, сам воздух здесь был настолько плотным, что глушил даже стук её собственного сердца.

Герда щелкнула кнопкой фонарика.

Узкий луч прорезал тьму, выхватывая из небытия кружащиеся пылинки. Они висели в неподвижном воздухе, как микроскопические хлопья пепла после пожара.

Свет заскользил по стенам, обшитым темными панелями, по которым стекали длинные, похожие на шрамы, трещины. Выше — по перилам гигантской лестницы, уходящей во тьму второго этажа, словно хребет доисторического чудовища. Луч выхватил силуэты мебели, укрытой грязно-белыми чехлами. Ткань обвисала складками, и в пляшущем свете казалось, что под ней сидят сгорбленные фигуры, замершие в ожидании.

В дальнем углу блеснуло стекло. Огромное, в человеческий рост, зеркало. Его поверхность была мутной, подернутой патиной времени, словно пруд, заросший ряской. Герде на миг показалось, что в его глубине, за её собственным отражением, метнулась тень. Она резко повела лучом — никого. Только игра света и пыли.

Она опустила чемодан на пол. Звук удара пластика о камень прозвучал кощунственно громко, эхом метнувшись под высокие своды потолка и умерев где-то в глубине коридоров.

Герде стало физически необходимо разрушить эту давящую тишину.

— Ну, здравствуй, — произнесла она вслух. Голос прозвучал хрипло, жалко и чужеродно. — Я дома.

Она замерла, ожидая, пока эхо затихнет. Но тишина не вернулась.

Сверху, прямо над её головой, раздался звук.

Это был не скрип старого дерева, рассыхающегося от перепада температур. И не возня крыс. Это был тяжелый, отчетливый звук шага. Словно кто-то огромный, стоявший до этого неподвижно, перенес вес с одной ноги на другую.

Потолочные балки застонали от невидимой тяжести.

Скрип… Пауза. Скрип…

Кто-то медленно шел к лестнице.

***

Луч фонаря дрогнул в руке Герды, метнувшись по потолку, как испуганная птица. Свет выхватил лепнину — гипсовые стебли, переплетенные с оскаленными мордами химер, которые, казалось, с насмешкой смотрели вниз.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Это была не пустота, а затаенное дыхание хищника перед прыжком.

Герда стояла, не смея шелохнуться, прижав локти к бокам. Сердце колотилось о ребра так сильно, что отдавалось болью в ключицах. «Это просто дом, — твердила она себе, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Старое дерево. Перепад температур. Камень остывает после дня. Это физика, Герда, чертова физика, а не призраки».

Но инстинкт, тот самый древний голос, что заставлял предков жаться к костру, вопил: беги.

Она медленно, стараясь не шаркать подошвами, попятилась к ближайшей двери слева. Чемодан пришлось оставить посреди холла — тащить его сейчас казалось самоубийством, любой лишний звук мог стать приглашением.

Герда нащупала ручку, холодную и скользкую, как змеиная кожа. Нажала. Дверь поддалась бесшумно, словно смазанная жиром.

Она скользнула внутрь и тут же захлопнула створку за собой, привалившись к ней спиной, жадно глотая воздух.

Луч фонаря разрезал темноту нового помещения. Это была библиотека или кабинет. Высокие, под самый потолок, стеллажи были забиты книгами, корешки которых потемнели от времени и сырости. В центре стоял массивный письменный стол, похожий на крепостной бастион, и пара глубоких кресел, укрытых пыльными чехлами. Здесь пахло старой бумагой, сгоревшим воском и тем же вездесущим, сладковатым запахом тлена.

Замка на двери не было.

Герда метнулась к ближайшему креслу. Оно было неподъемным, сделанным из мореного дуба, но страх придал ей сил. Упершись ногами в паркет, она толкала его дюйм за дюймом. Ножки царапали дерево с противным визгом, но ей было плевать. Главное — баррикада.

Она загнала кресло под ручку двери, заклинив её намертво. Потом добавила тяжелый бронзовый канделябр, снятый со стола. Получилось жалко, но это давало иллюзию безопасности.

Только тогда она позволила себе сползти на пол. Сил не осталось даже на то, чтобы дойти до дивана. Она села, обхватив колени руками, спиной опираясь на ножку перевернутого кресла.

Герда выключила фонарик, чтобы сберечь батарейку, и тьма мгновенно сомкнулась над ней, густая и вязкая, как смола.

Глаза бесполезно шарили в пустоте. Слух обострился до предела. Теперь она слышала жизнь дома во всех подробностях: где-то в стене шуршали мыши, по водосточной трубе за окном всё еще стекала дождевая вода, а ветер пробовал на прочность оконные рамы, заставляя стекла тихо дребезжать.

Но шагов больше не было.

Постепенно холод начал пробираться под пальто. Герда сжалась в комок, пытаясь согреться собственным дыханием. Веки тяжелели. Усталость от долгой дороги и стресса накатывала свинцовой волной, утягивая её в мутное забытье, где реальность мешалась с кошмаром.

Она провалилась в сон внезапно, словно упала в яму. И последним, что она почувствовала перед тем, как сознание отключилось, было странное, фантомное ощущение: будто кто-то стоит прямо за дверью, прижавшись ухом к дереву, и слушает, как она дышит.

***

Пробуждение было не резким, а вязким, мучительным, словно она выныривала из болота, полного чёрного ила. Сначала вернулось ощущение холода — ледяного, пронизывающего до костей, от которого не спасало шерстяное пальто. Пол под щекой был твёрдым и стылым, как могильная плита.

Герда попыталась пошевелиться, перевернуться на другой бок, чтобы унять ломоту в затёкшем плече, но тело отказалось повиноваться.

Ее руки и ноги словно налили свинцом. Это было не просто онемение после неудобного сна. Это была тяжесть, давящая извне. Казалось, воздух в кабинете сгустился, стал плотным, как ртуть, и теперь прижимал её к паркету с силой в сотни атмосфер.

Она открыла глаза.

Тьма никуда не делась. Она стояла стеной, густая, непроглядная, пахнущая старой бумагой и…

Герда судорожно втянула воздух носом.

Запах изменился. Пыль и воск исчезли. Теперь в нос бил резкий, тошнотворный аромат сырого железа и меди. Запах крови. Старой, впитавшейся в дерево, и свежей, горячей.

Сердце забилось где-то в горле, как пойманная птица. Герда попыталась закричать, но из груди вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип. Грудная клетка не поднималась. Кто-то — или что-то — сидело у неё на груди.

В абсолютной тишине, перекрывая шум крови в ушах, раздался звук.

Тихий, едва слышный скрип металла о металл. Будто кто-то медленно сжал кулак в латной перчатке.

Дзынь. Звук лопнувшей струны. Или звена кольчуги.

Герда скосила глаза в сторону двери. В слабом, призрачном свете, просачивающемся сквозь щели ставней, она с ужасом увидела контуры своей баррикады. Кресло всё так же стояло под ручкой, накренившись на двух ножках. Канделябр лежал на месте. Дверь была заперта.

Никто не входил.

Но он был здесь.

Над ней нависла тень — более черная, чем сама темнота. Она не видела лица, не видела глаз, но физически ощущала исходящий от существа жар. Это был не человеческий жар, а сухое, испепеляющее тепло, какое исходит от остывающей печи.

По её шее, там, где билась жилка пульса, скользнуло что-то холодное и твердое. Металл. Грубый, шершавый металл медленно провел линию от ключицы к подбородку, царапая нежную кожу. Это было прикосновение не зверя, но и не человека. Это было исследование.

Существо склонилось ниже. Герда почувствовала на своей щеке его дыхание — зловонное, пахнущее сырой землей и гнилью.

Она зажмурилась, молясь, чтобы это был кошмар, чтобы сердце остановилось, чтобы всё закончилось прямо сейчас. Но прикосновение стало жестче. Тяжелая ладонь, закованная в сталь, легла ей на горло. Не сжимая, не душа, а просто обозначая власть.

В голове, словно изнутри черепной коробки, прозвучал голос. Низкий, рокочущий, похожий на скрежет камней при обвале. Он произносил слова на древнем, гортанном наречии, полном шипящих звуков — языке стали и крови, который давно исчез из живой речи. Но смысл вспыхнул в сознании Герды мгновенно, минуя перевод, словно эти слова всегда жили в её памяти.

— Du bist zurück... (Ты вернулась...)

Тяжесть на груди стала невыносимой. Мир перед глазами поплыл, рассыпаясь на черные пятна, и Герда провалилась в спасительное небытие, унося с собой ощущение ледяной стали на горле.