Пробуждение всегда начиналось не с открытия глаз, а с тихого, едва уловимого гула у основания черепа. Это было похоже на то, как если бы кто-то мягкой бархатной перчаткой провёл по внутренней стороне затылка, стирая остатки снов.

Элиза Вейл сделала вдох. Глубокий, ровный, математически выверенный.

Секунду назад, в пограничном состоянии сна, ей казалось, что она падает. Сердце готовилось ударить в рёбра, горло сжималось для вскрика, но система «Умиротворение» сработала быстрее, чем нейронный импульс достиг мышц. Золотистая сеть наноимпланта, оплетающая её лимбическую систему, мягко погасила вспышку страха. Ужас превратился в констатацию факта: «Снилось падение. Вероятность травмы — ноль. Угроза отсутствует».

Элиза открыла глаза.

Потолок спальни, сотканный из умного полимера, встретил её идеальной белизной. Ни трещин, ни теней. Температура воздуха — комфортные двадцать один градус. Влажность отрегулирована. Жизнь, лишённая трения.

Она села, спустив ноги на пол. Прохладное покрытие тут же нагрелось под её ступнями. На прикроватной тумбочке, посреди стерильного минимализма, лежал чужеродный предмет — старые, тяжёлые механические часы с кожаным ремешком. Они тикали. Громко, неровно, неправильно. Это был звук из прошлого века, звук хаоса, когда время отмеряли пружины, а не атомные колебания. Часы Дэвида.

Элиза коснулась пальцем поцарапанного стекла циферблата. Имплант привычно проанализировал жест: «Ностальгия. Уровень допустимый. Коррекция не требуется».

— Доброе утро, Элиза, — произнёс дом голосом, лишённым пола и интонаций. — Твой биоритм в оптимуме. Рекомендуется лёгкий завтрак и восемь минут фототерапии.

— Спасибо, — ответила она машине. Вежливость была смазкой этого мира.

Она подошла к зеркалу. Отражение показало женщину тридцати пяти лет, красивую той холодной, отстранённой красотой, какой обладают античные статуи. Гладкая кожа, убранные назад тёмные волосы, глаза, в которых не было ни усталости, ни искры — только спокойная, прозрачная гладь озера в безветренный день. На секунду Элизе показалось, что женщина в зеркале хочет закричать, но уголки губ тут же дрогнули, выравниваясь в лёгкую, социально одобряемую полуулыбку. Система берегла свою создательницу лучше, чем кого-либо.

Элиза вышла в гостиную, залитую рассеянным утренним светом.

Мир вокруг неё был белым, серым и серебристым. Но посреди этой стерильной симфонии, за широким столом, сидело маленькое тёмное пятно.

Лена.

Дочери было семь, и она была единственной «ошибкой» в безупречном алгоритме жизни Элизы. Девочка сидела сгорбившись, уткнувшись носом почти в самую столешницу. В руке она сжимала не стилус, а кусок настоящего, грязного древесного угля — архаичный инструмент, который Элиза с трудом достала через коллекционеров.

Звук царапанья по бумаге — шррх, шррх, шррх — резал тишину, как нож.

Элиза подошла ближе, стараясь, чтобы её шаги не звучали угрожающе.

— Лена?

Девочка не обернулась. Она с силой водила углём по плотному листу бумаги. Чёрная пыль уже испачкала её пальцы, манжеты белой пижамы и безупречную поверхность стола. Элиза почувствовала лёгкий укол раздражения — грязь, нерациональность, — но тёплая волна в затылке тут же превратила раздражение в равнодушное наблюдение.

— Ты снова рисуешь этим... инструментом, — мягко сказала Элиза. — Планшет даёт больше возможностей. Ты можешь выбрать любой цвет, любую текстуру. И никакой пыли.

— Планшет скользит, — буркнула Лена, не поднимая головы. — А это цепляется. Оно сопротивляется.

Элиза заглянула через плечо дочери.

На листе не было ни дома, ни солнца, ни улыбающихся людей. Там был вихрь. Яростная, крутящаяся воронка из жирных чёрных линий, наслоенных друг на друга так густо, что бумага в центре почти прорвалась. Это выглядело как крик, застывший в углероде.

— Это... очень экспрессивно, — подобрала слово Элиза. — Но почему так темно? В школе вас учили гармонии. Золотое сечение, баланс цветов. Здесь нет баланса, Лена. Это хаос.

Лена резко отложила уголь. Чёрный отпечаток остался на белом пластике стола. Она повернулась к матери. В её глазах, карих, как у отца, плескалось что-то, от чего у Элизы сжался желудок. Что-то живое. Неудобное.

— Потому что там, внутри, шумно, мама, — тихо сказала Лена, тыча грязным пальцем себе в грудь. — А здесь... — она обвела рукой идеальную комнату. — Здесь слишком тихо. Мне нужно выпустить шум наружу.

Шумно.

Слово ударило Элизу, пробив первый слой ментальной защиты.

Вспышка.

Воспоминание, которому было пять лет. Кухня, совсем другая квартира. Звон разбитого стекла — любимая ваза, осколки на полу. Дэвид стоит посреди осколков, босой, и вместо того, чтобы злиться, он смеётся. Громко, раскатисто, запрокинув голову.

— На счастье, Лиз! Это просто вещи! — кричит он сквозь хохот. — К чёрту вазу, иди сюда, я тебя поцелую!

Его смех был шумом. Прекрасным, бесконтрольным шумом.

В груди Элизы поднялась горячая, удушливая волна — смесь тоски такой силы, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Она хотела упасть на колени, прижать к себе Лену и завыть.

«Обнаружен всплеск кортизола и адреналина. Инициирую протокол подавления», — бесстрастно сообщил имплант.

Щёлк.

Мир качнулся и замер. Боль исчезла. Тоска растворилась, оставив после себя лишь лёгкую, светлую грусть, похожую на туман. Воспоминание о смехе мужа стало плоским, как фотография в старом альбоме. Просто факт биографии. Объект №1 погиб. Причина: уличный конфликт. Реакция: принятие.

Элиза моргнула. Её дыхание снова было ровным.

— Шум — это признак дисбаланса, Лена, — сказала она ровным голосом. — Я запишу тебя на дополнительную калибровку перед школой. Тебе помогут настроить фильтры.

Лена посмотрела на неё с выражением, которое Элиза не смогла расшифровать. Разочарование? Жалость? Девочка молча придвинула к себе рисунок, словно защищая его от взгляда матери.

— Робот всё уберёт, — бросила Элиза и направилась к выходу.

*

Путь до «Купола» занимал двенадцать минут на скоростной капсуле. Улицы города сияли. После внедрения «Умиротворения» преступность упала на 99,8%. Граффити исчезли, мусор исчез, громкая музыка из машин исчезла. Город стал похож на операционную — великую, сверкающую, бесконечно безопасную.

Элиза вышла из капсулы и влилась в поток людей, идущих к офисным высоткам.

Толпа текла плавно, как вода в трубах. Никто не толкался, никто не бежал. Лица прохожих выражали вежливую сосредоточенность.

Внезапно, в метре от неё, мужчина в сером костюме оступился и налетел на девушку с термостаканом. Кофе — бурая клякса — выплеснулся на её бежевое пальто.

В прежнем мире, мире «до», сейчас раздался бы визг, ругань, возможно, извинения, полные стыда.

Девушка посмотрела на пятно. Её зрачки на долю секунды расширились, но тут же сузились обратно. Имплант перехватил сигнал гнева. Она подняла глаза на мужчину и улыбнулась. Улыбка была мягкой, но в ней не было ни капли тепла. Это была мышечная реакция.

— Моя вина, — сказала она мелодичным голосом. — Я заняла неоптимальную траекторию.

— Прошу прощения за нарушение личного пространства, — кивнул мужчина. — Я компенсирую химчистку. Транзакция отправлена.

— Принято. Хорошего дня.

— Продуктивного дня.

Они разошлись. Никакой драмы. Никакого испорченного утра.

Элиза прошла мимо, чувствуя странный холодок под лопатками. «Это правильно, — подумала она, повторяя свою мантру. — Это безопасно. Никто не ударит. Никто не достанет нож из-за испачканного пальто, как достали его тогда, с Дэвидом».

Но почему-то, глядя на удаляющуюся спину девушки с пятном на пальто, Элиза подумала о манекенах. О куклах, которые продолжают играть свои роли даже когда зрительный зал пуст.

«Субъект испытывает сомнение. Уровень: незначительный. Игнорировать».

Здание «Купола» пронзало небо иглой из стекла и стали. Это был храм нового мира. На входе сканер скользнул по ней невидимым лучом, считывая не пропуск, а состояние нейросети.

— Статус: Стабилен. Добро пожаловать, Создатель, — пропела система.

Элиза прошла через огромный холл, где на стене был выбит её профиль и профиль доктора Андерса. Бронзовая Элиза смотрела в будущее уверенно и твердо. Живая Элиза чувствовала, что её туфли немного жмут.

*

Ее кабинет находился на сороковом этаже. Это была не просто комната, а пункт управления сознанием миллионов. Стены представляли собой экраны, по которым текли реки данных.

Зеленый цвет — норма. Спокойствие.

Редкие желтые точки — лёгкое волнение, творческий процесс, влюбленность (в допустимых пределах).

Красного не было. Красный цвет был под запретом.

Дверь за её спиной открылась без стука.

— А, наша Снежная Королева уже на посту, — раздался голос, в котором было чуть больше интонаций, чем у остальных.

Элиза обернулась. Марк, её брат. Он выглядел безупречно в своем темно-синем костюме, но, как всегда, в нём чувствовалась какая-то лишняя энергия. Он подошел к столу, подбрасывая и ловя тяжелую серебряную монету. Дзынь. Дзынь. Этот звук напоминал тиканье часов Дэвида.

— Здравствуй, Марк.

— Отчеты за ночь, — он бросил на стол инфо-кристалл, не прекращая играть с монетой. — Скука смертная. Ноль убийств, ноль грабежей, три случая лёгкой меланхолии в северном секторе. Мы построили рай, сестрёнка. Скучный, стерильный рай.

— Мы построили безопасность, — привычно поправила Элиза. — Что с обновлениями?

Марк перестал подбрасывать монету и прижал её ладонью к столу. Его лицо стало чуть серьезнее.

— Есть кое-что странное. Незначительные аномалии. Смотри.

Он вывел график на центральный экран.

Среди ровных зеленых линий выделялись несколько резких, зазубренных пиков. Они длились доли секунды.

— Это не сбой оборудования? — спросила Элиза, вглядываясь в ломаные линии.

— Нет. Диагностика чистая. Это люди. Три человека в разных концах города. В 04:15 утра. Синхронный всплеск.

— Всплеск чего?

Марк прищурился.

— Ужаса, Лиз. Чистого, дистиллированного, животного ужаса. А потом — бац. Тишина. Словно им всем приснился один и тот же кошмар, и они проснулись от крика, который не успел вырваться из горла. Система погасила это мгновенно, но след остался.

Элиза смотрела на график. Чёрная, рваная линия на белом фоне. Она уже видела это сегодня.

Это было похоже на рисунок Лены. Вихрь. Воронка.

— Это баг, — сказала она твердо, хотя внутри неё снова шевельнулось неприятное чувство узнавания. — Проверь серверы обновлений. Может, конфликт версий во время ночной загрузки.

— Как скажешь, босс, — Марк пожал плечами, снова подхватывая монету. — Но выглядит это... будто кто-то стучится изнутри. Или снаружи.

Он вышел, насвистывая мелодию, которой не было в плейлисте «Умиротворения».

Элиза осталась одна. Огромный город за панорамным окном лежал внизу, тихий и правильный, как расчерченная схема.

Она протянула руку и коснулась холодной поверхности экрана, прямо там, где зазубренная линия всплеска нарушала гармонию.

— Система стабильна, — прошептала она.

В углу экрана мигнуло сообщение: «Все показатели в норме».

Элиза смотрела на идеальную зеленую реку данных и впервые за пять лет поймала себя на мысли, которую её имплант почему-то пропустил, посчитав статистической погрешностью:

«Почему я так хочу, чтобы эта линия снова дрогнула?»