Свет не включается. Он вспарывает темноту. Безжалостный, хирургический свет дневного спектра, который не будит, а вытаскивает из небытия, как скальпель извлекает опухоль. Секунду назад был спасительный сон, теперь — реальность, от которой нет анестезии.

Пятнадцатое число.

Дата, выжженная на моем внутреннем календаре. День Аукциона.

В комнату входят две белые тени в накрахмаленных халатах. Они не здороваются. Они не люди, они — функции. Одна открывает шкаф, другая стоит у моей кровати, сложив руки на плоском животе. Я сплю обнаженной, как и все воспитанницы «Silver Garden». Это одно из сотен правил: кожа должна дышать, на ней не должно оставаться следов от резинок, швов, кружев. Идеальное полотно не терпит изъянов.

— Встать. Процедурный блок А, — голос наставницы лишен интонаций. Это не приказ, это констатация факта.

Я сажусь, и кондиционированный воздух мгновенно покрывает кожу мурашками. Соски твердеют от холода, превращаясь в тугие, испуганные бусины. Я поднимаюсь, и холодный мраморный пол обжигает ступни. Внутри живота, там, где должна быть утренняя пустота, сворачивается в ледяной узел тошнота.

В процедурном блоке пахнет стерильностью и воском. Меня ставят в центр кафельной комнаты, как статую на постамент. Руки за голову. Это поза покорности.

Наставница разогревает вязкую, янтарную массу. Сладковатый, удушливый запах горячей карамели заполняет легкие. Она наносит воск на мои ноги широким деревянным шпателем. Теплое прикосновение — последняя ласка перед болью. Потом резкий рывок. Короткий, злой разряд тока прошивает кожу от лодыжки до бедра. Я молчу. Нас учили не издавать звуков, если не приказано. Боль — это просто информация, которую тело передает мозгу. Не более.

Самое унизительное начинается в зоне бикини. Она работает тщательно, не пропуская ни миллиметра. Когда дело доходит до лобка, я непроизвольно сжимаю мышцы. Рывок. Я закусываю щеку изнутри, чувствуя солоноватый привкус крови.

— Повернись, — командует она.

Я подчиняюсь. Она берет лупу и осматривает результат.

— Здесь пушок. Убрать. Клиент платит за шелк, а не за персик.

В ее руке появляется пинцет. Ледяное жало впивается в самую нежную кожу на внутренней стороне половых губ, выдергивая едва заметный светлый волосок. Потом еще один. И еще. Я смотрю на белую плитку, считая швы, чтобы не закричать.

Следующий этап — очищение изнутри. Меня подводят к медицинской кушетке и заставляют встать в коленно-локтевую позу. Поза молящегося, только я не знаю, кому молиться в этом аду. Наконечник клизмы, холодный и скользкий от вазелина, входит в мой анус. Ощущение инородного тела, вторжения в самую сокровенную часть меня. Потом внутрь начинает поступать прохладная вода, наполняя кишечник. Холодная, чужеродная полнота распирает изнутри.

— Держать пять минут, — говорит наставница, глядя на секундомер. — Сфинктер должен быть чистым. Если покупатель захочет проверить черный вход, там не должно быть ничего, кроме пустоты.

Эти пять минут — вечность. Мое тело бунтует, спазмы скручивают живот. Я упираюсь лбом в холодную поверхность кушетки, на висках выступает пот. Я дышу, как учили: короткий вдох, длинный выдох. Контроль. Всё ради контроля. Когда время истекает, меня ведут к специальному унитазу с прозрачным баком. Полное опустошение. Физическое и моральное.

После этого — массажный стол. Меня укладывают на живот. Сильные, безразличные руки втирают в кожу смесь масел. Аромат сандала и миндаля — официальный запах «элитного лота». Это не расслабляющий массаж. Это полировка. Они разминают мышцы, чтобы те были упругими, но податливыми. Массажист шлепает меня по ягодицам. Не сильно, но ощутимо.

— Хорошая упругость, — говорит он второй наставнице. — След исчезает за пятнадцать секунд. Идеально для порки.

Меня переворачивают на спину. Его руки переходят к груди. Он разминает каждую грудь, оттягивает соски, проверяя их эластичность и реакцию. Я смотрю в потолок. Я — не здесь. Я — мрамор. Теплый, отполированный мрамор.

Кульминация подготовки — кабинет доктора Кляйна. Главный оценщик нашего «сада». Мужчина лет пятидесяти с холодными глазами хирурга и руками мясника.

Гинекологическое кресло — мой персональный эшафот. Я сажусь, и мои ноги автоматически ложатся в стремена. Яркая лампа жужжит над головой, направляя безжалостный луч света прямо мне между ног.

— Шире, — командует Кляйн, не глядя на меня. Он натягивает латексные перчатки. Резкий щелчок резины — звук, от которого у меня леденеют кончики пальцев.

Он садится на стул напротив. Его пальцы, холодные даже сквозь перчатку, раздвигают мои половые губы. Я чувствую себя распятой бабочкой под стеклом.

— Цвет слизистой бледно-розовый. Отлично.

Его голос монотонен. Он не говорит, он диктует протокол осмотра.

Он берет гель. Скользкое, уверенное вторжение. Один его палец осторожно входит в меня. Я чувствую, как он упирается в тонкую, упругую мембрану. В доказательство моей ценности. Он слегка надавливает, проверяя ее плотность. Это не больно. Это хуже боли. Это оценка товара перед отправкой.

— Плева эластичная, без дефектов.

Он меняет палец, снова наносит гель и входит в мой анус. Я инстинктивно сжимаюсь.

— Расслабься, Лот 73.

Его палец вращается внутри, проверяя тонус мышц.

— Узкая. Очень узкая. Покупателю придется потрудиться. Запишите: рекомендована пре-дилатация перед первым анальным контактом.

Он вынимает пальцы и, не глядя, вытирает их о мое бедро, словно о полотенце.

Унижение завершено. Меня ведут в раздевалку, где на вешалке ждет «транспортировочный комплект» — белоснежный шелковый халат и тапочки. Пока я одеваюсь, за ширмой раздается разговор.

— Ставки на Лот 73 уже закрыты? — голос медсестры.

— Почти, — отвечает Кляйн. — Основная борьба между шейхом и... ним.

— Бергом? Господи, бедняжка. Я видела его прошлую. Он порвал ее за неделю. Говорят, у него специфический размер и полное отсутствие тормозов. Он не использует стоп-слова.

— Зато он платит втройне за эксклюзив, — равнодушно парирует доктор. — Если она выживет после первой ночи, считай, вытянула счастливый билет. Если нет... спишем как производственный брак.

Я замираю, прижимая ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Производственный брак. Вот моя цена.

Я подхожу к большому зеркалу. Из него на меня смотрит незнакомка. Идеально гладкая кожа сияет от масел. Тело, лишенное всего лишнего, выглядит как произведение искусства. Губы припухли от закусывания, а в огромных глазах застыл животный ужас. Я смотрю на это безупречное отражение и шепчу одними губами:

— Я — элитная.

Но внутри все кричит. Я не элитная. Я — жертвенный ягненок, отполированный и украшенный перед тем, как его отдадут на растерзание волку.

Дверь за моей спиной открывается.

— Лот 73, на выход.