Мой мир пах льняным маслом, скипидаром и вековой пылью. Эта маленькая мастерская под самой крышей старого дома была моим убежищем, моим королевством. Здесь, под мягким светом, льющимся из мансардного окна, я занималась тихим волшебством — возвращала к жизни умирающие картины.

Сегодня я работала над портретом женщины XIX века. Время почти стерло ее с холста, оставив лишь сетку трещин и тусклые тени там, где когда-то был живой, насмешливый взгляд. Мои пальцы, перепачканные краской, осторожно вели тончайшую кисть, нанося лессировку. Я не просто чинила картину. Я вела безмолвный диалог с этой женщиной из прошлого, пытаясь угадать ее тайны. Глупая, наивная мысль, наверное. Но в этой тишине, где единственной музыкой был шорох кисти по холсту, я чувствовала себя абсолютно счастливой.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Кисть дрогнула, оставив на щеке дамы крошечный, неуместный мазок. Раздраженно вздохнув, я пошла открывать. Мои редкие клиенты всегда звонили заранее.

На пороге стоял отец. И мое сердце пропустило удар.

Он всегда был шумным, полным жизни, с вечным блеском в глазах. А сейчас передо мной стоял сгорбленный, седой старик с загнанным взглядом. Он вошел, не глядя мне в глаза, и тяжело опустился на единственный стул, который не был завален тюбиками и тряпками. Его руки, обычно такие уверенные, мелко дрожали.

— Лина… дочка… — прошептал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Я все испортил.

Моей первой, до смешного глупой мыслью было предложить ему чаю. Словно чашка горячего чая могла исправить ту катастрофу, что отражалась в его глазах.

Он говорил сбивчиво, путано. Слова «долги», «последний шанс», «проиграл» смешивались в страшный, уродливый клубок. Я слушала, и мой уютный, пахнущий красками мир начал трещать по швам. Он задолжал. Задолжал огромную, немыслимую сумму человеку, чье имя в городе произносили только шепотом. Человеку, который не прощал долгов.

В этот момент дверь, которую отец забыл прикрыть, открылась снова. Бесшумно.

На пороге стоял Он.

На какую-то долю секунды мой глупый, девичий мозг отметил лишь одно: он был красив. Опасно, хищно красив, словно сошел со страниц глянцевого журнала о жизни миллиардеров. Идеально скроенный темный костюм, белоснежная рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Но потом я встретилась с ним взглядом, и по спине пробежал ледяной холод. Его темные глаза не смотрели. Они сканировали, оценивали, взвешивали.

Он не обратил никакого внимания на моего отца, который съежился на стуле. Он медленно вошел в мастерскую, заложив руки за спину, и его присутствие мгновенно высосало из моей маленькой вселенной весь воздух. Он прошелся вдоль стен, его взгляд скользил по моим работам, по эскизам, приколотым к стене, по баночкам с пигментами. Я чувствовала себя так, словно меня, мой дом, мою душу препарируют под холодным светом операционной лампы.

Он остановился перед портретом, над которым я только что работала. Долго смотрел на него. А потом перевел взгляд на меня. И в этот момент я с ужасом поняла, что все это время он оценивал не картины. Он оценивал меня. Это был не взгляд мужчины, который смотрит на женщину. Это был взгляд коллекционера, который смотрит на редкий, безупречный экспонат, который он собирается приобрести.

Отец начал что-то лепетать, всхлипывать, обещать, что все вернет, что ему нужно лишь немного времени. Мужчина поднял руку, даже не повернув головы, и отец замолчал на полуслове.

Он подошел к моему отцу, но продолжал смотреть на меня.

— Долг будет погашен, — его голос был тихим, глубоким, абсолютно лишенным эмоций. И это было страшнее любого крика.

Он сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом. А затем, одним коротким предложением, вынес мне приговор:

— Она поедет со мной.

Время остановилось. Я слышала, как гудит кровь в ушах. Видела, как по лицу отца катятся слезы. Но все это было где-то далеко. Я просто стояла, глядя в эти холодные, безжалостные глаза, и чувствовала, как во мне рождается жгучая, бессильная ненависть.

Он развернулся к выходу. Уже у самой двери, не оборачиваясь, он бросил через плечо, словно это была самая обыденная вещь на свете:

— У тебя час на сборы.

Щелчок закрывшейся двери прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. Отец беззвучно рыдал, уткнувшись лицом в ладони. А я стояла посреди своей разрушенной тишины. Мой мир, пахнущий красками и свободой, только что закончился. Навсегда.