1

Мистер Джереми Тафт с лёгким потрясением осознал, что лежит в постели совершенно без сна. Он немного приподнял голову, огляделся вокруг, обнаружил нечто смутно незнакомое и попытался снова уснуть. Но сон не шёл. Хоть он и чувствовал себя отупевшим и вялым, бодрствовал он непреодолимо. Его глаза снова открылись сами собой, и он ещё раз огляделся. Дело было в приглушённом свете, просачивающемся сквозь шторы: он казался странным, и по мере того, как разум возвращался в его пустую голову, он понял, что свет этот был гораздо ярче, чем полагалось бы в любое время до восьми часов утра. Отсюда до вывода, что, вероятно, сейчас уже больше восьми, для его пробуждающихся способностей оставался лишь один лёгкий шаг. Вслед за возвращающимся разумом последовала энергия; он резко сел, при этом в голове запульсировала боль, и взял часы со столика рядом с собой. На самом деле было без четверти десять.

Из этого открытия вытекал поток возможностей, потревоживший всё ещё несколько спутанные процессы в его голове. Либо миссис Уоткинс по какой-то необъяснимой причине не пришла, либо, вопреки его настойчивым и часто повторяемым инструкциям, она постучала в дверь небрежно и не стала дожидаться ответа. В любом случае это раздражало; но приход миссис Уоткинс в полвосьмого был столь незыблемой точкой в распорядке дня, она была так регулярна, так надёжна, и, более того, жизнь без её забот была настолько немыслима, что первая возможность казалась гораздо менее вероятной из двух. Когда Джереми исчерпал область догадок, он встал и вышел из комнаты, чтобы строго поговорить с миссис Уоткинс. Его намерение проявить суровость несколько противоречило добродушной гротескности его невысокой и довольно широкой фигуры в халате и пижаме; но он надеялся, что выглядит приверженцем дисциплины.

Однако миссис Уоткинс там не было. В квартире стояла тишина и полная пустота. Шторы на окнах гостиной были задёрнуты и слабо колыхались, когда он открыл дверь. Он прошёл на кухню, но без особой надежды, ибо обычно слух безошибочно подсказывал ему, когда приходящая работница находилась там. Как он и ожидал, её там не оказалось, как не было и в ванной. Всюду царила тихая, жутковатая тишина, такая странная и в то же время настолько напоминающая о чём-то, что ускользало из памяти, что Джереми на мгновение замер, подняв голову и пытаясь проанализировать, как она на него действует. Наконец он приписал это очевидной причине — отсутствию миссис Уоткинс в столь необычно поздний час; он прошёл дальше в ванную, откуда, немного вытянув шею, мог видеть часы на церкви Святого Андрея в Холборне. Это последнее свидетельство подтвердило показания его собственных часов. Он вернулся в гостиную, полусознательно борясь в уме с совершенно иррациональным чувством, причину которого он не мог объяснить, — чувством, что сегодня воскресенье. Он прекрасно знал, что сегодня вторник — вторник, 18 апреля 1924 года.

Войдя в гостиную, он отдёрнул шторы, впустив полный утренний свет, и с его помощью с неодобрением оглядел своё пальто, лежащее там, куда он бросил его вчера вечером, поздно вернувшись с вечеринки. Он также с некоторой брезгливостью посмотрел на стакан, из которого выпил последний, лишний виски с содовой перед сном. Затем он устало пошлёпал босыми ногами обратно в узкую кухню (шкаф, содержащий газовую плиту, и шкаф поменьше), поставил кипятиться чайник и начал всегда трудоёмкий процесс мытья, бритья и одевания. В конце концов он поленился заваривать чай или варить яйцо и недовольно уселся за стол с очередной порцией виски в том же стакане и куском чёрствого хлеба.

Поглощая эту неподходящую еду, он вспомнил о встрече, назначенной на час дня, и с внезапной набожностью понадеялся, что автобусы всё-таки ходят. Идти пешком от Холборна до Уайтчепел-Хай-стрит было нешуточным делом. Но молодой и довольно агрессивный социалист, которого он против воли встретил на той вечеринке, с уверенностью предсказывал забастовку водителей автобусов где-то в течение вечера. Конечно, Джереми пришлось идти домой пешком из Челси — ужасное место, — но, возможно, к тому времени автобусы уже перестали ходить в обычном порядке... Они действительно переставали ходить, эти автобусы из Челси, в какой-то безбожно ранний час, он точно не был уверен, во сколько. Впрочем, он не был точно уверен и в том, во сколько отправился домой... он вообще не был уверен ни в чём, что происходило ближе к концу вечеринки. Он помнил долгие, опустошающие споры в начале вечера об анархизме, социализме, синдикализме, большевизме и некоторых других доктринах, названия которых были образованы по той же аналогии, но были слишком новы для него, чтобы он мог их быстро уяснить.

Эти дискуссии перемежались более практическими, но столь же пустыми спорами о том, выйдут ли железнодорожники, блефуют ли шахтёры, что собирается делать Боб Харт, и о многом другом на том же уровне интереса. Был там также юноша с весьма высокомерными манерами, который казался политикам таким же утомительным и раздражающим, какими они казались Джереми, — этакий супер-зануда, который время от времени заявлял, что Всеобщая забастовка — это миф, но хвалил всех без разбора за то, что они о ней говорят и ею угрожают. Это была — не так ли? — вечеринка в мастерской. По крайней мере, Джереми шёл туда с таким пониманием; но политическая тусовка как-то нагрянула туда и всем до смерти наскучила. Джереми, который не очень-то любил политические споры, предался удовольствию, которое он понимал лучше. Сейчас он мало что помнил из тех долгих, путаных диспутов, прерываемых визитами к буфету, но знал, что голова у него болит ужасно. Таблетки аспирина, запитые виски, вероятно, мало помогут, но это лучше, чем ничего. Он принял несколько штук.

Посреди этих трудностей и неудобств он начал смутно ощущать нехватку чего-то; и наконец его осенило, что у него нет утренней газеты — потому что не было миссис Уоткинс, которая принесла бы её с собой и положила ему на стол. Одновременно он понял, что утренняя газета могла бы сообщить ему, придётся ли идти на Уайтчепел-Хай-стрит пешком, и что стоит совершить путешествие к входной двери с верхнего этажа здания, где находилась его квартира, чтобы узнать худшее. Но когда он совершил это путешествие, газеты там не оказалось. Пока он размышлял над этим неприятным фактом, его взгляд упал на конверт в почтовом ящике. Он был адресован ему несколько безграмотным почерком и, по-видимому, был доставлен вручную, так как на нём не было марки. Вскрыв его, он обнаружил следующее послание:

«ДАРАГОЙ СЭР, — Мне жаль гаварить вам что я ни смогу придти завтра так как мы рабочии женьщины забаставали в знак салидарности с мужьями и другими рабочими людьми автобусы не ходят и поезда и мы тоже дарогой Мистер Тафт я право ни знаю как вы справитесь без меня но старайтесь и ни забудте сегодня день вашего чистово нилья оно в камоде в кладовке есть банка сардин вот и всё пока исскрене ваша,

МИССИС УОТКИНС».

— Ну и дела... — сказал мистер Тафт, уставившись на это трогательное послание; и на мгновение его наполнило раздражение от мысли, что он не надел чистое бельё. Однако вскоре он поплёлся обратно наверх; и когда нашёл сардины в кладовке, затраченное усилие укрепило его для задачи по завариванию чая. В конце концов он приготовил вполне сносный завтрак, в процессе которого его разум прояснился до измождённой и болезненной ясности.

— Вот оно что! — воскликнул он наконец, стукнув по столу; и от волнения позволил последней половинке сардины соскользнуть с вилки на пол. Он пошарил в поисках неё, морщась и вздрагивая, когда голова пульсировала слишком сильно, поднял довольно пыльную рыбу, тщательно вытер её салфеткой и медленно съел. Странная тишина и то необъяснимое чувство, что сегодня воскресное утро, наконец нашли объяснение. Типография через узкую улицу была пуста, и сквозь грязные окна Джереми видел простаивающие огромные машины. Внизу не было телег, которые обычно грохотали и гремели там весь рабочий день. Печатники забастовали. Весьма вероятно, забастовали все; ибо, несомненно, ничто, кроме национального переворота, не могло бы удержать трудолюбивую миссис Уоткинс от работы.

Он подошёл к окну и широко распахнул его, чтобы рассмотреть всё поближе. Движение, обычно переполнявшее шумную улочку, повозки и машины, стоявшие у редакций газет и типографий, отсутствовали. Несколько жильцов многоквартирных домов слонялись у своих дверей группами, какие обычно можно было увидеть только по вечерам, в субботу после обеда или по воскресеньям. Джереми почувствовал, как по телу пробежала слабая дрожь возбуждения. Похоже, дело принимало захватывающий оборот. Он и раньше видел потрясения, но никогда, даже в худшие из них, не видел этот деловой район в состоянии столь субботнего безделья. Были забастовки автобусов и забастовки метро в 1918 и 1919 годах, и позже. Железнодорожники и шахтёры вышли вместе на два дня в конце 1920 года и произвели парализующее впечатление. Но во время всех этих событий печать как-то продолжалась, и газеты продолжали выходить, становясь с каждым кризисом, в зависимости от темперамента их владельцев, вежливее или оскорбительнее по отношению к бастующим. В конце предыдущего, 1923 года, когда возникла очень серьёзная ситуация и краха удалось избежать лишь чудом, в вежливости и оскорблениях звучала отчётливая и приковывающая внимание нота беспомощной паники. В последние несколько дней, пока назревала нынешняя беда, ни того, ни другого в газетах особо не появлялось, лишь демонстрация дрожащего испуга.

Но Джереми в целом привык к этому. Он перестал верить в приход того, что некоторые из ужасных людей, встреченных им в той мастерской, ласково называли «Большим делом». Правительство всегда как-нибудь всё уладит. Зарплата преподавателей и исследователей в области физики (к коим он принадлежал) никогда не повышалась, потому что они никогда не бастовали, и потому что вряд ли кого-то волновало бы, если бы они это сделали. Он не мог поверить, что когда-нибудь настанет время, когда не будет ни Правительства, ни Генерального казначея, ни Министерства пенсий, чтобы выплачивать ему пенсию по частичной нетрудоспособности. Но сегодня утром неожиданные события казались гораздо более вероятными. Из его окна, выходящего на улицу, было видно не так уж много мира, но то, что было видно, пахло чем-то удивительно похожим на настоящую беду.

2

Джереми Тафт не был непривычен к «бедам» того или иного рода. Когда в 1914 году началась Великая война, он был преподавателем физических наук в одном из современных университетов Северной Англии. Он опубликовал серию статей о вязкости жидкостей, которые принесли ему европейскую известность — то есть, их с одобрением процитировали два немца и поляк, в то время как выводы были присвоены без указания авторства одним норвежцем, — и получал жалованье в 300 фунтов в год, к которому немного добавлял частными уроками в свободное время. Оставшуюся часть свободного времени он пытался заставить жидкости двигаться быстрее, или медленнее, или в каком-то другом направлении — ввиду его конечной судьбы это не имеет большого значения, — и во всяком случае собрать такие доказательства, которые разнесли бы в пух и прах норвежца, к которому он питал необоснованную ненависть.

Война оторвала его от этих занятий. Он не стал кичиться своим научным статусом или достижениями; но заключив, что стране нужны МУЖЧИНЫ, чтобы подавать пример, он поспешил подать пример, подав прошение на получение офицерского чина в артиллерии, который после некоторых трудностей и получил. Когда первое волнение и неразбериха улягутся, так он полагал, специалистов, несомненно, отсортируют и приставят к делам, для которых они лучше всего подходят. Он был от природы скромным человеком; но мог придумать два или три дела, для которых подходил очень даже хорошо.

Он прошёл через Вулвич в безумной спешке и научился верховой езде ещё более поспешно. По мере приближения дня отправки за море он немного поздравлял себя с тем, что неизбежная сортировка, казалось, откладывалась. Он получит ещё несколько недель этого бесценного опыта в сфере, которая была ему совершенно незнакома; возможно, он даже увидит немного боевых действий, чего на самом деле никогда не ожидал. Когда, через пять дней после его прибытия на Ипрский выступ с батареей шестидесятифунтовых орудий, к которой он был прикомандирован, одно из орудий взлетело на воздух от преждевременного взрыва и залило его кровью, не принадлежавшей ему самому, он почувствовал, что его опыт достаточно полон, и начал ждать всё ещё откладываемой сортировки. К несчастью, она продолжала откладываться; но через некоторое время Джереми освоился в батарее и дослужился в ней до звания капитана.

Его товарищи описывали его как самого последовательного и красноречивого ворчуна на британском фронте; а свободное время он заполнял тем, что рыскал по лавкам в Бетюне и подобных городках, подбирая старые, никому не нужные гравюры и довольно хорошие кружева. В начале 1918 года его лошадь в схватке с тягачом выполнила операцию сортировки, которой так долго пренебрегало начальство; и Джереми, когда его вывихнутое колено немного зажило, навсегда расстался с умным животным и отправился использовать свои особые навыки в качестве мальчика на побегушках в канцелярии штаба дивизии. Пришло перемирие; и он был уволен из армии после трудностей, значительно превышавших те, с которыми он столкнулся при поступлении на службу.

В апреле 1922 года он снова был преподавателем физики, на этот раз во вновь учреждённом колледже в Лондоне, получая жалованье в 350 фунтов в год, к которому ему, по счастью, удавалось добавлять пенсию по частичной нетрудоспособности в 20 фунтов. В свободные моменты он преследовал Вязкость Жидкостей с меньшим оживлением, чем двигались они сами; но имя норвежца он забыл. Он жил один, не слишком дискомфортно, в своей маленькой квартире в Холборне, недалеко от здания, где его обязанностью было объяснять молодым людям, которые иногда, и барышням, которые редко его понимали, разницу между массой и весом и другие столь же интересные моменты. Ежедневно о нём заботилась аккуратная миссис Уоткинс, и у него было множество друзей, в основном художников, чью склонность жить в Челси или в Камден-Тауне он сердечно осуждал.

Этим утром апреля 1924 года, в первый день Великой Забастовки или Большого Дела, Джереми вышел из дома через несколько минут после одиннадцати, чтобы успеть на встречу с другом, жившим в месте не менее неудобном — на Уайтчепел-Хай-стрит. Улицы были, как и казалось из его окон, даже пустыннее и тише, чем в воскресенье, и большинство магазинов было закрыто. Но в целом в воздухе чувствовалось электричество, которое Джереми никогда не связывал с этим днём. Именно когда он вышел на Феттер-лейн и увидел патруль солдат, лежащих на траве возле Архива, он впервые нашел что-то конкретное, оправдывающее это чувство.

— Значит, беда действительно будет, — пробормотал он про себя, признавая это с неохотой, пока уверенно шёл дальше на Флит-стрит; и там его опасения снова подтвердились. Колонна грузовиков быстро промчалась по пустой мостовой мимо него с запада, и они были переполнены войсками. Гвардейцы, подумал он, — в первом грузовике везли пулемёты.

Джереми на мгновение остановился, глядя им вслед, а затем, повернувшись, чтобы идти дальше, увидел маленького специального констебля, стоявшего как можно незаметнее в дверях магазина и нервно помахивающего дубинкой на запястье. Его форма выглядела немного пыльной и неухоженной, а на одной стороне фуражки была явная дырка от моли. Весь его вид был видом человека, отчаянно умоляющего Провидение не допустить, чтобы что-нибудь случилось.

— Лицо этого человека просто напрашивается на бунт, — проворчал Джереми про себя; а вслух сказал: — Может быть, вы скажете мне, из-за чего всё это?

Специальный констебль подозрительно вздрогнул. Но видя, что Джереми сравнительно хорошо одет и, похоже, принадлежит к тому, что в те дни начинали называть «Бедным чёртовым средним классом» (P.B.M.C.), он успокоился. Вид Джереми, неуклюже-добродушный и самоуверенный, был, кроме того, далёк от зловещего облика традиционного большевика.

— Я правда не знаю, — сказал он жалобным голосом, — так трудно что-то узнать без газет и всего такого. Всё, что я знаю наверняка, — это то, что нас вызвали вчера вечером, и одни говорят одно, а другие другое.

— Как долго вы на дежурстве? — спросил Джереми.

— Только час, — ответил специальный констебль. — Я спал в участке всю ночь на полу.

— Как в старые времена на постое, а? — приятно заметил Джереми, заметив серебряный значок на правом лацкане мужчины.

— Нет... О, нет... Я на самом деле никогда не был в армии. Меня комиссовали через три дня. Я не силён здоровьем, знаете ли — я не гожусь для такого рода вещей. И мы нормально не спали.

— Почему нет?

— Мы боялись, что на нас могут напасть, — мрачно сказал специальный констебль. — Почти вся полиция бастует. В участке кроме нас были только инспектор и сержант.

— Ну, а кто ещё бастует? — спросил Джереми.

— Железнодорожники вышли вчера, а водители автобусов вчера вечером. Все шахтёры сейчас бастуют. И печатники тоже. Говорят, электрики тоже вышли, но я об этом не знаю.

— Похоже на грандиозный крах, не так ли? — прокомментировал Джереми, в основном для самого себя. — Куда едут все эти войска?

— Я не знаю, — сказал специальный констебль. — Никто на самом деле ничего не знает наверняка.

— Весёленькое дело, — проворчал Джереми, по большей части про себя. — И как, чёрт возьми, я доберусь до Уайтчепел-Хай-стрит, интересно?

— На Уайтчепел-Хай-стрит? — воскликнул специальный констебль. — Туда, в Ист-Энд? О, не ходите туда! Там будет ужасно опасно!

— К чёрту это, — сказал Джереми. — Не могу сказать, что вы сами выглядите так, будто чувствуете себя в особой безопасности, не так ли? — И, махнув рукой, он пошёл по Флит-стрит в восточном направлении.

Всего через несколько сотен ярдов он получил первое за день личное потрясение. Подойдя к Ладгейт-сёркус, он услышал, как пустой грузовик, едущий с бешеной скоростью, громыхает и лязгает по улице позади него. В то же время большая серая штабная машина, набитая офицерами с красными петлицами, вылетела на площадь с Фаррингдон-стрит, направляясь к мосту Блэкфрайерс. Его сердце на мгновение ушло в пятки, но водитель грузовика резко затормозил и пропустил машину, заглушив при этом двигатель. Джереми увидел, как тот вылез, тихо ругаясь, чтобы завести его снова; и вид пустой машины оживил в нём радостные воспоминания о французских и фламандских дорогах. Поэтому он вышел на дорогу и сказал с уверенностью, которая вернулась к нему естественным образом из прежних лет:

— Послушай, парень, если ты едешь на восток, может, подбросишь меня немного.

Солдат снова запустил двигатель и поднялся от пусковой рукоятки с раскрасневшимся и хмурым лицом.

— С кем ты разгавариваешь? — спросил он угрюмо. — Чей, по-твоему, это, чёрт возьми, грузовик, а? Думаешь, он принадлежит тебе? — И поскольку Джереми был слишком ошеломлён, чтобы ответить, он продолжил: — Этот грузовик принадлежит Совету рабочих и солдатских депутатов Саутворка, вот кому он принадлежит. — Он медленно забрался обратно на сиденье и, отпуская сцепление, наклонился к Джереми и воскликнул особенно выразительным и злобным тоном: — Грязный буржуй! — Машина рванула вперёд, пронеслась по площади и скрылась за мостом.

Джереми, немного встревоженный этим инцидентом, продолжил свой путь, бессознательно сжимая тяжёлую трость несколько крепче и почти нервно поглядывая в каждый переулок или подворотню, мимо которых проходил, сам толком не зная, что ищет. Его представление о пешем маршруте до Уайтчепел-Хай-стрит было не очень ясным, но он более или менее знал дорогу до Ливерпуль-стрит и предполагал, что, идя туда, будет следовать правильной линии. Поэтому он побрёл вверх по Ладгейт-хилл и вдоль Чипсайда, от всего сердца проклиная Революцию и всех экстремистов. Прощальный выстрел водителя грузовика всё ещё саднил в его уме. Он чувствовал, что обвинять его в принадлежности к буржуазии крайне несправедливо, и был вполне готов обменять все свои законные интересы в чём бы то ни было на место в автобусе.

Возле вокзала Ливерпуль-стрит он вышел из пустынных и тихих улиц, чья тишина и пустота начали действовать ему на нервы, в сцену активности и оживления. Колонна из пяти грузовиков, управляемых солдатами, но нагруженных чем-то скрытым под брезентом вместо войск, выстроилась у обочины, в то время как большая и растущая толпа блокировала её дальнейшее продвижение. Толпу, по-видимому, удерживал вместе оратор, взобравшийся на сломанный стул, который доводил себя до ярости, которую ему трудно было передать аудитории. Джереми протиснулся вперёд так незаметно, как только мог, но в итоге застрял рядом с передним грузовиком, на краю толпы. Оратор неподалёку доходил до всё более и более диких страстей.

— Час настал, — говорил он. — По всей стране наши братья восстали...

— А мне и моим братьям, — пробормотал Джереми про себя, — достанутся одни неприятности.

Но когда он огляделся и изучил толпу, в которую попал, он с трудом смог связать её с пламенными фразами оратора или с грядущей Революцией, которой до этого момента он действительно начал бояться. Теперь внезапная волна облегчения прошла по его разуму. Эти честные, прямые, добродушные люди выразили тонкое влияние дня, которое ощутил и он сам, надев свою воскресную одежду. Они не помышляли о кровопролитии или свержении государства. Если бы не определённая серьёзность и решимость на их лицах и в голосах, можно было бы подумать, что они устроили праздник непреднамеренным и довольно эксцентричным образом. Их серьёзность не была серьёзностью людей, принимающих отчаянные решения. Это была серьёзность людей, которые, вступив в спор, намерены доспорить до конца. Они верили в аргументы, в силу разума и силу голосования большинства. Они аплодировали оратору, но не тогда, когда он становился кровожадным; и раз за разом он терял контакт с ними в своей ярости. В самый безумный момент речи коренастый мужчина с поразительным оранжевым платком на шее повернулся к Джереми и с отвращением сказал:

— Послушайте, как он чешет! Жид, вот кто он такой, не более чем... жид. — Джереми не был ни политиком, ни социологом. Он не стал взвешивать предыдущий диагноз против этого свежего свидетельства, чтобы прийти к более радостному заключению; но вздохнул он несколько свободнее и ослабил хватку на трости. Его не беспокоил смутный и разнообразный гомон, исходивший от толпы, в котором была изрядная примесь смеха.

Именно в этот момент он увидел на грузовике, у которого остановился, знакомое лицо. Он присмотрелся внимательнее и узнал Скотта — Скотта, который был в Дивизионной канцелярии, Скотта, который так дико паниковал при отступлении 1918 года, хотя, видит Бог, он взял достаточно большой форум, Скотта, который чуть не втянул его в скандал из-за той девушки в эстамине в Байёле сразу после перемирия. И Скотт, который никогда не знал, что его недолюбливают — характерная черта его породы! — нетерпеливо махал ему рукой.

Он тихо проскользнул сквозь край толпы и встал у водительского сиденья грузовика. Скотт наклонился и тепло пожал ему руку, говоря шёпотом:

— Тафт, старина, я часто гадал, что с тобой стало. Какая удача встретить тебя здесь!

— Я мог бы придумать места для встреч и получше, — сухо ответил Джереми. Он твёрдо решил не поощрять Скотта; он прекрасно знал, что из этого, скорее всего, выйдет что-то чертовски неловкое. — Похоже, это затор. Что у вас в грузовиках?

— Тс-с! — пробормотал Скотт с испуганным видом. — Это бомбы для войск на Ливерпуль-стрит, но нам конец, если толпа узнает об этом. Нет... почему я сказал, что это удача — я подумал, ты мог бы помочь мне прорваться.

— Я? Как бы я мог? — спросил Джереми, защищаясь.

— Ну, я не знаю... Я подумал, ты мог бы иметь на них какое-то влияние, убедить их, что в грузовиках нет ничего особенного, или...

Джереми одарил его взглядом недоумённой неприязни.

— С какой стати мне иметь на них какое-то влияние? — осведомился он.

— Не злись на меня, старина... Я только подумал, у тебя раньше были какие-то чертовски странные взгляды, знаешь ли; ты сам был чем-то вроде большевика... Я подумал, ты можешь знать, как с ними разговаривать. — Скотт, конечно, всегда думал, что любой человек, чьих мнений он не мог понять, был своего рода большевиком. Джереми уклонился от задачи объяснения и удовлетворился тем, что назвал своего старого сослуживца ослом.

— И в любом случае, — продолжил он, — скажу тебе одну вещь. Здесь вряд ли будет какая-то революция, если только ты сам её не устроишь. Зачем вы остановились? Они заставили вас остановиться?

— Не совсем... понимаешь ли, Генерал сказал...

Джереми издал стон. Он слышал эту фразу из уст Скотта и раньше, и это обычно было знаком того, что надир его некомпетентности достигнут. Да поможет Небо Общественному Порядку, если он зависит от верности Скотта тому, что сказал Генерал! Но голос над ним продолжал бормотать, выдавая беспомощность в каждом слоге. Генерал сказал, что бомбы любой ценой должны попасть к войскам на Ливерпуль-стрит. Он также сказал, что ни в коем случае нельзя выдавать характер конвоя; и ни в коем случае Скотт не должен рисковать столкновением с толпой. И толпа на самом деле не остановила конвой. Они просто не проявили рвения, чтобы освободить для него место, и Скотт подумал, что, пробиваясь вперёд, он, возможно, рискнет столкновением. Теперь, однако, он думал, что, оставаясь на месте, он, возможно, возбуждает любопытство.

Джереми посмотрел на него холодно и заговорил тоном сдержанной скорби.

— Скотт, — сказал он, — чтобы сделать революцию, нужно больше, чем болтуны вроде этого парня здесь. Им нужно несколько проклятых дураков вроде тебя, чтобы помочь им. Я иду дальше, пока не началась беда. — И он отступил от грузовика и начал искать место, где толпа могла быть немного реже. Оратора на сломанном стуле теперь сменил другой, англичанин серьёзного типа, один из тех рабочих, чья страсть — просвещать своих товарищей, и которые проповедуют политические реформы с серьёзностью и трезвостью ранних евангелических миссионеров. Он говорил тихим, напряжённым тоном, без патетики или возбуждения, и толпа слушала его в чём-то схожем с его собственным духом. Время от времени, когда он делал паузу после выразительной фразы, раздавалось низкое гулкое бормотание согласия или сочувственных комментариев.

— Нет, но послушай... — донеслось с грузовика вслед Джереми агонизирующим шёпотом. Но он увидел свою возможность и не оглядывался, пока не оказался по другую сторону толпы вокруг оратора. Он быстро пошёл дальше на восток мимо вокзала; его настроение облегчения уже сменилось зловещим настроением сомнения. Пару раз, пока поворот улицы не скрыл их, он с опаской оглядывался через плечо на толпу и вереницу неподвижных грузовиков.