Вика

Холодный, колкий ветер свистел, разнося по улицам едкий запах копоти и несбывшихся надежд. Город-гигант, равнодушный и безликий, распахнул свои объятия, выпустив на Вику свой пронизывающий холод. Воздуха не хватало, легкие жгло, будто она вдыхала не кислород, а угольную пыль, оседающую где-то глубоко внутри. Каждый вдох давался с трудом, утяжеляя и без того сдавленное отчаянием сердце.

Чемодан, пропахший удушливой сыростью провинциального вокзала, тяжело волочился по щербато-грубому асфальту, отсчитывая каждый её несчастный шаг. Внутри этого жалкого узла не было ничего ценного. Пара заношенных платьев, которые мама так любила гладить, старая, ещё папина футболка, хранящая его запах, да выцветшая фотография, где они все трое смеются, счастливые, живые. Эти воспоминания - единственное, что у неё осталось. Единственное, что так яростно цеплялось за жизнь в её опустошенной душе. На родине, в их маленьком домике, всё было по-другому, тепло и безопасно. Теперь остались только пыль и тишина.

Их не стало чуть больше месяца назад. Месяц. Одна чертова луна сменила другую, а мир всё ещё крутился, люди спешили куда-то, смеялись, жили. А Вика… Вика словно оказалась вязком киселе, где каждое движение отдавалось болью, а время растянулось до бесконечности. Она всё ещё ждала их возвращения, верила, что вот-вот они откроют дверь, и мама привычно спросит: «Как там моя Викуля?». Но дверь оставалась закрытой. Навсегда.

Город-мечта, так он выглядел на картинках глянцевых журналов. Город-кошмар - вот как он встретил её. Она листала объявления в интернете, с наивной провинциальной верой в то, что мир справедлив и доброжелателен. Звонила по каждому, надеясь найти хоть уголок. Но каждый владелец квартиры оказывался хищным, пронырливым риелтором с голодным блеском в голосе.

- Комната? Конечно, голубушка! Сразу найдём тебе. Да такую, что закачаешься! За пятьдесят тысяч, не глядя, да ещё и с видом на Кремль! - Голос в трубке елейно растекался, а потом, после театральной паузы, следовало, как приговор: - Комиссия, ласточка, сто процентов! Ну, и за последний месяц, понятное дело…

Вика сжимала телефон до побелевших костяшек. Щипала себя, пытаясь отогнать дурной сон. Неужели они не видят? Неужели не чувствуют, как ей плохо? Как в кармане звенит последние триста рублей, отложенные на экстренный случай? Этих денег едва хватало на пачку чая и булочку. Слёзы текли, но не из глаз, они жгли где-то глубоко внутри. Каждая неудача царапала по сердцу, оставляя кровоточащий след.

Они отняли у неё всё. И не только смерть. Мошенники.

“Не переживайте, девочка, мы поможем. Продадим квартиру, все расходы по похоронам на себя возьмём. Вот вам денежка, на первое время”.

Тогда, в том удушающем тумане горя, она кивнула. Подписала всё, что ей подсунули, даже не читая. Ведь они так убедительно смотрели в глаза. Теперь от их единственной квартиры не осталось ничего, кроме нескольких тысяч рублей на скромные похороны. А на билет обратно, к их могилам, не хватило ни копейки.

-Не смей плакать, Викуля. Слёзы - для слабых. А ты у меня сильная. Запомни это! - мамин голос звучал в голове.

Сильная? От этого слова хотелось взвыть. Сейчас она чувствовала себя самым слабым, самым ничтожным существом на планете. Вспомнила мамино объятие, папину шутку, их тихий, уютный мир. И он рухнул. Рассыпался прахом, оставив после себя лишь горький привкус.

Последний, испещренный помехами звонок. Голос на другом конце провода звучал уставшим, безразличным.

- Хостел “Оазис”? Койко-место? В общей комнате, да. Шестьсот рублей за ночь. Оплачивать сразу. Шестьсот рублей. Сутки. Её последний шанс. Она, Виктория Каменская, дочь уважаемого человека, теперь будет жить как бродяжка. Унизительно. Калечаще.

Привокзальный хостел “Оазис” представлял собой нагромождение серых, унылых стен, словно выплюнутое городом на самую окраину. Добираться пришлось пешком, несколько километров по моросящему дождю, чемодан предательски тяжелел с каждым шагом, казалось, вот-вот и она уронит его прямо в лужу. На каждой ступени он скрипел, стонал, жалуясь на её появление, или на тяжесть её разбитой жизни. Длинный, полутемный коридор испускал невыносимую вонь, смесь чужих потов, дешёвого пива и какой-то тоскливой безнадёжности. Воздух был вязким, плотным, словно набитым чужими вздохами и проклятиями. Общая комната, куда её проводил угрюмый администратор, невысокий мужчина с маленькой лысиной и засаленной майке, оказалась ещё хуже. Четыре двухъярусные кровати громоздились друг на друге, напоминая тюремные нары. Восемь душ. Восемь одиночеств, сплетенных в клубок.

- Твоё место. - буркнул он, ткнув пальцем на верхнюю койку у грязного окна.

Окно было мутным, заляпанным, словно плакало грязными слезами. За ним - лишь стена соседнего дома. Зато не надо видеть людей. Зато можно спрятаться. Свернуться клубком и притвориться, что её нет. Что она прозрачна, невидима. Что всё это - страшный, безумный сон.

Стыд. Холод. Одиночество. Стыд обжигал сильнее физической боли. Как она докатилась до этого? Она, такая чистая, такая домашняя девочка из маленького провинциального городка, где каждый знал каждого. Теперь её мир - это вонь и чужие взгляды.

Вика вскарабкалась на койку, пытаясь слиться с затхлой постелью. Одеяло, грубое на ощупь, пахло чужим телом, чужим горем, но ей было все равно. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, как в детстве. Отрезать себя от мира, от шума, от этого невыносимого города, от самой себя. Но заглушить внутренний голос, этот проклятый рой мыслей, не получалось. Он крутил в голове их голоса, маму, папу. А потом сухие, равнодушные слова риелторов. Наглая улыбка мошенника. И черная дыра в душе.

Её тело зябло, хотя под одеялом было тепло. Это не холод улицы. Это холод внутри, пробирающий до самых костей, до самого нутра. Он пытался заморозить её, убить все чувства, превратить в бездушную оболочку. Но где-то глубоко, под толщей горя и отчаяния, всё ещё тлел крошечный уголек упрямства. Инстинкт. Не сдаваться.

Каждый день - борьба. С собой. С этим городом.

Вскоре она нашла работу. Официантка в маленьком кафе, не самое престижное, но хоть что-то. А ещё, чтобы сводить концы с концами, уборщица в ночном клубе - после закрытия, дождливым серым утром, когда город ещё спал, а она уже вдыхала пары хлорки и чужую вонь. Две работы, неполная ставка в обеих, но ей хватало на хостел и скудную еду. Чаевые иногда спасали, но чаще всего ей приходилось отказывать себе даже в дешевом проезде. Город поглощал её силы, километр за километром, она шла по его шумным артериям, стараясь не смотреть по сторонам, не искать опасности там, где её, казалось, и так было слишком много.

На новой работе она была невидимкой. Старалась не привлекать внимания, не конфликтовать, не отсвечивать. Говорила тихо, улыбалась смущенно, лишь бы не вызывать недовольства. Любая вспышка эмоций могла стоить ей места, а этого она допустить не могла.

Убираясь в клубе, в полумраке, среди липких столов и опрокинутых стульев, ей казалось, что она очищает не только клуб, но и свою душу. Выметает мусор, чужие грехи, пытается навести порядок в этом хаосе.

Но город… он не хотел, чтобы она задерживалась в нём надолго. Ей начало казаться, что за ней следят. Сначала это были просто тени, мелькнувшие за углом, слишком частые взгляды незнакомцев. Потом один и тот же черный седан, припаркованный неподалеку от хостела, а потом и возле кафе. Глаза, которые она ощущала на своей спине, даже когда никого не было рядом. Каждый раз, выходя на улицу, её сердце сжималось в ледяной комок. Голова сама собой поворачивалась, выискивая этот взгляд, эту машину. Дрожь пробирала до костей, и уже не от холода. Она стала до паники бояться этого города, его теней и своих собственных мыслей, которые казались всё более параноидальными. Она знала, что это глупость, что никто не следит за маленькой, никому не нужной провинциалкой. Но звериный страх, холодный и липкий, сдавливал горло, заставляя жить в постоянном напряжении, постоянно оглядываясь.