За окном шёл такой снег, что казалось, мы все здесь и останемся, до самой весны. Он засыпет весь мир, по окна второго этажа, и мы будем открывать их и нырять в него, а потом вытаскивать друг друга обратно и нырять ещё раз. Мне бы хотелось.

Окна раздевалки были закрашены снизу, поэтому я видела только небо, серое, вечернее, уже фонари горели, рано темнеет. Последний учебный день в году, тридцатое декабря, последний урок, физкультура. Я поверить не могла, что учитель нас действительно заставит идти гонять мячи, но он заставил, то ли был зол за что-то, то ли не любил Новый год.

Я любила Новый год, мы с подружками планировали завтра с самого утра поехать к Лене, в её шикарный загородный дом, который родители оставляли в её полном распоряжении уже третий год подряд, они улетали куда-то на моря, а мы здесь устраивали новогоднюю сказку, это каждый раз было как в кино, я дождаться не могла.

В первый раз нам помогали взрослые, а в прошлом году мы сами ходили за продуктами, готовили все вместе и украшали дом, праздновали, ночевали там, потом открывали подарки и праздновали ещё раз, доедали салаты и делали уборку, а вечером родители нас забирали, это был идеальный праздник, я бы повторила это ещё раз сто. Жаль только Анечку с нами не отпускали.

Она делала вид, что не особенно и хочет, но я знала, что она врёт, у её семьи просто не было денег на такой праздник, а есть еду, на которую она не скидывалась, Анечке не позволяла совесть, так что я уже и предлагать перестала. Она сидела рядом со мной, закалывала свои огромные кудрявые волосы, и шутила про баскетбол, который был явно не для неё — она была размером с мой рюкзак и носила очки как у черепахи Тортиллы, в которых всё равно почему-то нихрена не видела, и все об этом знали, и все над этим смеялись.

Тем не менее учитель выдал ей мяч, сказал всем разделиться по парам и отрабатывать передачу, меня отослал к моим подружкам из волейбольной команды. Мы оказались в разных углах зала, но я специально стала так, чтобы держать её в поле зрения — её постоянно обижали, особенно на всяких мероприятиях, где нужно было бегать или что-то носить. С её габаритами, для неё даже ведро было слишком большим и тяжёлым, а с её манерой вжимать голову в плечи и нервно улыбаться в ответ на подколы — она становилась идеальной мишенью для желающих самоутвердиться. В этот раз тоже долго ждать не пришлось.

Как обычно, к ней приклепался самый мелкий и жалкий отщепенец класса, он обожал делать бессмысленные пакости, а потом прикидываться, что это не он, учителя ему верили и обвиняли ближайшего хулигана, одноклассники его за это ненавидели. Фамилия Лягуха, кличка Шкрек — он выглядел именно так, как назывался, мне было противно даже дышать в его сторону, не то что трогать руками, но когда он возбухал в сторону Анечки, у меня глаза кровью наливались.

Я отдала мяч напарнице и мягко пошла к Лягухе, он стоял ко мне спиной и мерзким голосом мультяшного кузнечика говорил Ане:

— Если феминистки хотят равенства, значит, их можно бить. Правильно?

Анечка стояла красная и смотрела на меня, я подошла вплотную и наклонилась, отвечая Шкреку прямо в ухо:

— Конечно. Можешь начать с меня.

Он обернулся и резко сделался весь скромный и невинный, я оскалилась:

— А чё ты скис, жАба мОя? Уже не хочешь равенства?

Справа и слева от меня остановились ещё девчонки из волейбольной команды, Шкрек начал сплющиваться ещё сильнее, я толкнула локтем напарницу и громко спросила:

— Как думаешь, я попаду Шкреком в кольцо отсюда?

Она скептично оценила расстояние и хмыкнула:

— Трёхочковым — точно нет.

— Забьёмся?

Я стала разминать запястья, Шкрек резко отпрыгнул подальше, обернулся и пискнул:

— Дура! — отбежал ещё, оглянулся и крикнул ещё звонче: — Корова!

На нас уже смотрели все, я жестом попросила мяч у ближайшей девочки, она бросила, я поймала, кто-то из парней весело крикнул:

— Шкрек, беги! Она тебя сожрёт!

Шкрек побежал, я подбросила мяч вверх, прыгнула и ударила по нему ладонью — волейбол у меня получался всё-таки лучше, чем баскетбол, но баскетбольный мяч был тяжелее.

Подача вышла что надо — мяч прилетел чётко Шкреку в затылок, отрикошетил в потолок, а Шкрек упал на ладони и колени, встал и начал отряхиваться, все рассмеялись.

Из своей каморки вышел учитель, Шкрек тут же рухнул обратно на пол и стал изображать футболиста, которому наступили на мизинчик, так что он теперь самый тяжело раненный в мире.

Учитель обвёл всех нехорошим взглядом, все притихли, улетевший в потолок мяч наконец-то упал обратно, отскочил от пола и был пойман Лёхой Калашом. Учитель посмотрел на него, потом на Шкрека и опять на Калаша, гаркнул:

— Что тут такое? Калашников, не стыдно маленьких обижать?!

Лёха возмутился:

— Я при чём?!

— А кто?! Лягуха, иди в медпункт. Калашников, сто отжиманий!

— Это не я!

— Все мальчики сто отжиманий!!!

— Блин, спасибо, — прошептал Лёха, не глядя на меня, но я точно знала, что это мне.

Учитель прикрикнул:

— Давайте, я считаю! Не хотите играть спокойно — будете отжиматься.

Калаш посмотрел в мои бессовестные глаза и сказал злым шёпотом:

— В следующий раз выбери кого-нибудь своей весовой категории.

— Ты думаешь, я тебя не звездану? — усмехнулась я, он усмехнулся точно так же:

— А отдача не замучает?

Я фыркнула и отвернулась — он был одним из трёх парней в классе, которые были выше меня, и единственным, кого я побоялась бы звездануть, но я бы никогда в жизни в этом не призналась. Он ненавидел меня, я ненавидела его, но мы ни разу друг друга всерьёз не били. Не знаю, какая причина была у него, но моей причиной был отчим, который страшно расстроился бы, узнав, что я сделала больно его Лёшеньке. Потому что раньше он был его отчимом, моя мать увела его из семьи.

Эта ситуация не нравилась нам обоим, но ничего сделать с ней мы не могли, более того, мы даже не смогли это скрыть — когда-то мы были соседями, среди родителей одноклассников нашлись общие знакомые, и в итоге все растрепали эту историю всем.

Он стоял напротив и протягивал мне мяч, баскетбольный, одной рукой. Настолько огромной рукой, что легко удерживал мяч в кончиках пальцев.

« Если он меня звезданёт, я не встану. Даже если он на меня просто упадёт, я и тогда не встану, в нём центнер веса.»

Эта мысль должна была бы вызвать страх, может быть, заставить меня быть осторожнее в выражениях, но почему-то вызывала совершенно другие эмоции — раздражение, злость, любопытство, и ещё кое-что, в чём я до упора не хотела признаваться даже себе.