Сердце Алекса замерло, как будто незримый вихрь ворвался в комнату, неся с собой аромат сандала и ванили — тот самый, что всегда предвещал появление Виктории, его сводной сестры, и грозил разрушить хрупкую броню его самоконтроля. В этом огромном особняке, где каждый день был расписан по минутам — от утренних звонков с биржи до вечерних просмотров отчетов, — даже малейшее отклонение от рутины оборачивалось хаосом. Алекс, король своей империи, привыкший командовать миллионами и людьми, теперь чувствовал, как мир сжимается до размеров этой гостиной, освещенной умирающим закатным светом, проникающим сквозь высокие арочные окна.

Его дни начинались с кофе, за которым следовал поток встреч и переговоров в офисе, а вечера — с стопкой документов на полированном дубовом столе, где цифры и графики были его верными союзниками, отгоняющими хаос эмоций. Но Виктория... она была частью этого быта, как контрастный мазок на холсте его упорядоченной жизни. Она жила в этом доме уже три года, с тех пор как их семьи объединились из-за семейных перипетий, и за это время превратила часть особняка в свою творческую крепость: студию на верхнем этаже, где холсты и тюбики красок лежали в хаотичном порядке, словно отражение ее бунтарской души. Алекс платил за все — за ее уроки, материалы, даже за те редкие поездки в галереи, — но это была не милость, а необходимость, ведь он не мог позволить ей уйти, не мог отпустить ту искру, что зажигала в нем запретное пламя.

Подняв глаза от бумаг, где строки финансовых отчетов сливались в бессмысленный узор, он увидел ее силуэт у окна — хрупкий, но полный той жизненной энергии, которая заставляла воздух вибрировать. Виктория стояла, опираясь на подоконник, и ее длинные волосы, цвета спелой пшеницы, переливались в лучах заходящего солнца, словно кисть художника поймала последние отблески дня. Вокруг нее витал не только ее фирменный аромат — смесь сандала, ванили и легкого масляного запаха от красок, — но и аура свободы, которую она пыталась сохранить в этом золоченом плену. Особняк, с его мраморными полами, антикварной мебелью и тихим гулом кондиционеров, был для Алекса крепостью стабильности, но для Виктории — тюрьмой, где каждый день сражался с ее творческим голодом. Она просыпалась поздно, проводя утро за мольбертом, смешивая цвета в тишине, а потом бродила по дому, как тень, оставляя за собой следы кистью или пятна краски на платьях. Алекс наблюдал за этим издалека: за ее ритуалами — чашкой чая с мятой в саду, за часами, проведенными в размышлениях у камина, — и чувствовал, как его рациональный мир трещит по швам.

– Что-то не так? – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как всегда, когда он вел переговоры или отдавал приказы, но внутри него уже разгорался тот знакомый и опасный огонь, что пылал годами. Он знал ее лучше, чем кого-либо в этом мире: ее страсть к краскам и цветам, которые она смешивала с маниакальной точностью, ее бунтарский дух, скрытый под маской покорности, когда она сидела за ужином в их общей столовой, отвечая на его вопросы короткими фразами. А еще он знал, как она смотрит на мир — через призму эмоций, которые он, с его холодной рациональностью, едва мог постичь. Для Алекса жизнь была цепью сделок и решений, где каждое действие имело цену, но для Виктории это был холст, полный неопределенности и красок, где страсть лилась, как краска по бумаге.

Виктория медленно повернулась, и в ее глазах, обычно искрящихся, как свежая палитра, теперь плескалась тень меланхолии — усталость от масок, от запретов, от этой жизни в роскоши, которая душила ее свободу. Она была воплощением творческой бури: платье свободно облегающее ее фигуру, словно приглашая ветер, подчеркивало изгибы, что Алекс старался игнорировать, и ее руки, испачканные охрой и ультрамарином, говорили о часах, проведенных за работой. В гостиной, где воздух был пропитан ароматом дорогих сигар и полированной древесины, она выделялась как чужеродный элемент — женщина, рвущаяся на волю, но прикованная к этому быту. Алекс чувствовал, как его пульс ускоряется, когда она сделала шаг ближе.

– Мне просто... надоело, – ответила она тихо, слова повисли в воздухе, как невидимые нити, связывающие их. Надоело притворяться, скрывать то, что кипит внутри. Алекс мгновенно уловил это: она говорила о той же тоске, что и он. О жаре, который обжигал их обоих, о стыде, который только раздувал пламя. Он – человек контроля, привыкший доминировать, – чувствовал, как его воля тает перед ней. А она, Виктория, с ее художнической душой, полная контрастов: нежная, но страстная, уязвимая, но не сломленная.

Он поднялся, шаг за шагом сокращая расстояние, как охотник, ведомый инстинктом. Его движения были уверенными, неотразимыми, отражая годы, проведенные в борьбе за власть. Когда его пальцы коснулись ее щеки, мягкой и теплой, она не отпрянула – вместо этого ее губы слегка приоткрылись, приглашая, несмотря на слабый протест.

– Не надо... – прошептала она, но в ее голосе не было убежденности, а скорее эхо внутреннего конфликта. Виктория боролась с собой: она, женщина, чья жизнь – сплошной холст эмоций, знала, что это грех, но влечение было сильнее. Алекс проигнорировал слова, потому что видел правду в ее глазах – ту же неутолимую жажду, что и в своих. Его поцелуй был первым искровым разрядом: страстным, всепоглощающим, разрывающим границы. Он целовал ее, вкладывая всю свою сдержанную силу, и она ответила с отчаянием, словно выплескивая годы подавленных желаний.

Виктория прижалась к нему, ее руки обвили его шею, а сердце билось в унисон с его – быстрыми, хаотичными ударами. Она была для него не просто женщиной, а воплощением всего, чего он жаждал: свободы, страсти, запретного. А для нее он был якорем в шторме, мужчиной, который мог дать то, чего она боялась – полную, ничем не сдержанную связь. Поцелуй перерос в пламя, и они забыли о мире за окном, о табу и последствиях. В этой комнате, окутанной золотым светом и ароматом, остались только они: Алекс, с его неукротимой волей, и Виктория, с ее пылкой душой, слитые в объятиях, где страсть побеждала все. Они знали, что это разрушительно, но в тот момент это было их правдой – сладким, опьяняющим ядом, от которого уже не спастись.