Глава 1

Всё, что останется после загара

Яна не любила море. Вернее, раньше не любила — до этой поездки, до этого странного, почти нервного решения, принятого внезапно, между двумя глотками дешёвого вина и бессонной ночью. Она купила билет в один клик, с дрожащей в пальцах картой и сердцем, в котором вместо крови пульсировал пепел. Всё казалось чужим, не своим — её тело, её квартира, её жизнь. После двух лет без отпуска, после громкого хлопка двери и такой звонкой, звенящей тишины, которую он оставил за собой, мужчина, с которым она почти построила дом, почти вышла замуж, почти стала счастливой.

— Нет, Ян, я тебя люблю. Просто… пока не время. Давай ещё чуть-чуть подождём.

Она слышала эту фразу снова и снова, будто заело пластинку. Его голос был мягким, как одеяло, но под ним всегда скрывался холод — отстранённость, которая годами подменяла настоящую близость. Но теперь… она больше не хотела ждать. Не видела смысла в будущем, которое вечно переносили «на потом». И больше всего её добила случайность. Та самая. Когда, спустя три месяца после их расставания, она встретила его на парковке у торгового центра — обнимающегося с наигранно смеющейся девицей в топе и с уже округлившимся животом. Он заметил её взгляд, отпрянул, но было поздно. «Не время», конечно. Не для неё.

Так Яна и оказалась здесь. На Кипре. Одинокой. Без плана, без запроса на счастье. Только с электронным ваучером, чемоданом, набитым летними платьями, которые до сих пор пахли тоской, и желанием просто исчезнуть. Исчезнуть из прошлой жизни, раствориться в шуме волн, в шуме чужих разговоров, в тепле, которое не требует взаимности.

Сегодня был третий день. Кожа уже слегка обгорела приятно тянула в области плеч и носа. На шее остался розоватый след от бретелек купальника, под которыми пульсировало солнце. Волосы пахли солёной водой и шампунем с нотками ананаса и ванили. На шезлонге, босиком зарывая пальцы в тёплый, почти горячий песок, она держала бокал розового вина, медленно покачивая им на уровне груди, как будто в этом медленном вращении могла раствориться боль. Рядод, раскрытая книга, которую она не читала. Буквы сливались, глаза скользили по строчкам, но не цеплялись ни за одну. Мысли упрямо возвращались назад, в дом, в кухню, где она когда-то мечтала повесить полку под специи, и в мужчину, который обещал быть, но был только тенью.

На ней было белое кружевное платье, лёгкое, почти воздушное, одно из тех, в которых чувствуешь себя другой. Не женщиной с разбитым сердцем, а кем-то более лёгким, чуть-чуть счастливым. Пусть даже ненадолго. Платье ласкало кожу, ветер скользил под подол, дразня бёдра. Солнце тем временем медленно опускалось в море, оставляя на воде золотисто-медные отблески. Воздух был плотным, насыщенным солью и жаром, пахнущим отдыхом, загаром и какой-то неуловимой свободой. Было тепло. Почти жарко. Но не снаружи, внутри. Там, где всё ещё оставалась боль. Она уже не жгла, не резала, просто пульсировала, как старая рана, затянувшаяся неровно. И с каждой волной, набегающей на берег, казалось, что сердце сжимается чуть сильнее.

Яна сделала глоток, не отрывая взгляда от горизонта. Где-то за спиной звучала музыка из пляжного кафе, лёгкая, попсовая, но сейчас казавшаяся почти утешительной. С каждой секундой вечер накрывал пляж бархатным пологом, и в этом моменте, между светом и тенью, между прошлым и будущим, Яна почувствовала: что-то обязательно должно измениться.Ведь сегодня она впервые не плакала ночью. Сегодня ей впервые стало чуть легче дышать.

— Свободно?

Голос прозвучал сбоку, тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой, вкрадчивый, но без приторной курортной лести. В нём не было ни того наглого самодовольства, которым обычно открывают диалог одинокие мужчины на пляже, ни наигранной вежливости. Просто спокойный голос человека, которому, похоже, действительно интересно, свободно ли место, а не её номер телефона.

Яна подняла взгляд. Рядом стоял высокий мужчина лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы, небрежно зачесанные назад, как будто он провёл пальцами по ним, не заглядывая в зеркало. Белая рубашка из тонкого льна, закатанные рукава, лёгкий загар на предплечьях, солнцезащитные очки с прозрачными линзами, в них отражалось небо и немного её. Он не изучал её тело. Не сканировал взглядом грудь или ноги, как делали другие. Он смотрел ей прямо в глаза, уверенно, спокойно, без игры.

— Если ты не начинаешь разговоры с «а ты тут одна?», то да — свободно, — сказала она, чуть прищурившись от солнца, но с лёгкой полуулыбкой.

Он усмехнулся уголком губ, не нагло, а чуть иронично, будто почувствовал тонкую границу, на которую ступил.

— Хорошо. Я как раз сегодня решил не быть банальным. 

 Он аккуратно опустился на соседний шезлонг, не нарушая её пространства, но достаточно близко, чтобы она почувствовала его запах: смесь моря, древесного лосьона и чего-то едва уловимого, свежего, как утро после грозы. 

— Алекс. Из Варшавы. Устал от людей, решил сдаться морю.

— Яна. Из Москвы. Сбежала от людей и от себя, — ответила она спокойно, как будто представлялась, а повторяла себе.

Они обменялись взглядами, и что-то в этом моменте защёлкнуло, как пазл, как щелчок фотоаппарата, как короткий ток по коже. Молчание, которое повисло между ними, не было неловким. Оно было... ровным. Наполненным. Будто каждый из них в последние месяцы говорил слишком много ненужного и теперь, наконец, мог просто быть рядом в тишине, и этого было достаточно.

— Что читаешь? — спросил он через минуту, жестом кивнув на книгу на шезлонге.

Яна опустила взгляд, как будто только сейчас вспомнила о ней. Титульная обложка с золотыми буквами казалась нарочито красивой, слишком глянцевой, чтобы быть честной.

— Книгу, которую выбрала из-за красивой обложки. Как и парня в прошлом, кстати, — бросила она, иронично, но без горечи, скорее с усталостью.

Он засмеялся. Не громко, грудным, бархатистым смехом, который вибрировал, будто камешек, брошенный в гладкую воду.

— Ты выбираешь мужчин по обложке? Хорошо. И как тебе моя? Хотя… нет, не отвечай. Я сам знаю, что идеален, — сказал он с самоуничижительной улыбкой, которая совершенно не звучала как попытка впечатлить.

Яна усмехнулась, искренне, по-настоящему, впервые за последние дни. Улыбка тронула её губы медленно, как распускающийся бутон, и она вдруг поняла, что не чувствует тяжести. По крайней мере, сейчас.

Они болтали до заката. Легко, без надрыва. Он рассказывал, что работает в IT, проектирует интерфейсы, живёт где-то между Варшавой и Лиссабоном, потому что давно работает удалённо, но все равно часто в разъездах. О любимых фильмах, о джазе, который она не слушала, но пообещала попробовать, о любимом кофе: чёрном, без сахара, как у неё. Они обсуждали еду, вино, даже бывших, мимолётно, без имён, без драмы. Просто как два человека, которых жизнь потрепала, но не сломала.

— Я больше не ведусь на сладкие обещания. Ни в отношениях, ни в отелях с видом на море, — сказала Яна, оглаживая край бокала кончиками пальцев.

— А я больше не обещаю. Только делаю кофе и не исчезаю без объяснений, — ответил он, не глядя на неё, а в сторону прибоя, словно это было самым простым и честным, что он может предложить.

И, может быть, именно это, отсутствие давления, играющих ролей и ожиданий,  делало этот вечер удивительно спокойным. Убаюкивающим. Как будто весь мир с его болью и сложностью остался где-то позади, а здесь, на краю воды, всё стало легче.

Когда солнце почти скрылось за горизонтом и на пляже начали загораться лампы, Алекс обернулся к Яне.

— Хочешь, провожу до отеля?

— Проводи, — ответила она тихо, почти шёпотом, не с флиртом, не с надеждой, а с чем-то вроде согласия жить сегодняшним вечером.

Они шли молча. Его рука ни разу не коснулась её, и именно этим жестом он сказал больше, чем любые прикосновения. Он не торопил. Не намекал. Просто шёл рядом. Но когда они подошли к  отелю, и он, прощаясь, коснулся её плеча, кратко, почти незаметно,  по её телу пробежала дрожь. Не от страха. Не от смущения. А от того, как давно никто не прикасался к ней так бережно. Как к чему-то хрупкому, заслуживающему уважения. Без спешки. Без вторжения. Просто был рядом. Он попросил ее номер телефона, а Яна, сама не зная зачем, продиктовала его. 

Когда она поднялась в номер, села на край кровати, уткнулась лицом в ладони и глубоко вдохнула, на губах всё ещё оставался вкус... чего-то неуловимого. Морской соли. Закатного воздуха. Или, может быть, чего-то, что могло — только могло — случиться.

И впервые за долгое время она не хотела ни плакать, ни убегать. Только закрыть глаза… и вспомнить.

Глава 2

Соль на губах

Утро пришло слишком рано  и слишком красиво. Сквозь открытую балконную дверь в комнату проникал рассвет, мягкий и золотистый, окутывая постель теплом, которое не жгло, а ласкало. Воздух был особенным  влажный, солоноватый, с примесью жасмина, кофе и чего-то ещё… ускользающего. Как ощущение, что ты ещё спишь, но уже улыбаешься. Лёгкие занавески шевелились от ветерка, будто танцевали в такт тишине, и Яна лежала, вцепившись взглядом в потолок, ощущая, как впервые за многие месяцы внутри не тревожно. Не пусто. Просто ровно. Спокойно.

Она взяла телефон с прикроватной тумбочки. Одно новое сообщение. От Алекса. Никаких смайликов, восклицательных знаков и глупых добрых утречков. Просто его слова.
«Доброе утро. У моря сегодня штиль. Как и у меня внутри. Если ты не против — завтрак внизу».

Она не ответила. Не стала обдумывать. Просто поднялась с постели, закрепила волосы в небрежный пучок, умылась прохладной водой, провела пальцами по лицу вместо макияжа. Накинула тонкий хлопковый сарафан светлый, простой, но в нём тело дышало. И этого было достаточно. Сегодня ей не хотелось быть кем-то другим. Ни идеальной. Ни сильной. Только собой.

Когда она вошла в кафе при отеле, солнце уже струилось через полупрозрачные шторы, окрашивая скатерти в кремово-золотистый. Алекс сидел у окна, лицом к залу, с чашкой чёрного кофе в руке и тем самым взглядом: не жадным, не оценивающим, а сосредоточенным, будто она была не просто женщина, а момент, который хочется сохранить. Он посмотрел на неё и не улыбнулся сразу. Просто замер на секунду, будто проверяя, точно ли это происходит. А потом улыбнулся. Медленно, искренне, всем лицом.

— Я всё ещё рад, что ты не сказала мне «занято» вчера вечером, — тихо сказал он, когда она подошла.

— А я всё ещё не уверена, что стоило говорить «свободно», — ответила она, опускаясь напротив и пряча взгляд за тонкой стенкой чашки с кофе, который он уже успел ей заказать.

Алекс не стал спорить, не стал убеждать. Только чуть кивнул, склонив голову, как будто принимал её сомнение как часть неё самой.

— Знаешь, мне нравятся твои сомнения, — сказал он, опираясь локтями на стол, глядя на неё серьёзно и очень мягко. — В них есть честность. И настоящая женщина. Без масок. Без «всегда уверена». Мне это ближе, чем «всё хорошо».

Яна ничего не ответила. Просто посмотрела на него дольше, чем обычно позволяет себе женщина, которая привыкла защищаться. И вдруг поняла, что ничего не нужно доказывать. Ни ему. Ни себе.

После завтрака они гуляли весь день. Город, привычный, курортный, будто преобразился. Он дышал. Он шептал старой плиткой мостовых, ароматами пряной еды с уличных лавок, лайками местных собак, запахом моря, горячим воздухом, от которого кожа на плечах чуть влажнела. Они шли медленно, не обсуждая, куда и зачем. То по аллее пальм, то по тенистым кварталам с выбеленными стенами, то по кромке воды, где её подол едва не касался пены. Он не отпускал её руку, но и не держал крепко. Просто был рядом. Как опора, которая не давит, а просто есть. Его ладонь тёплая, уверенная. Без пота, без напряжения. Как будто он держал не руку, а её сердце, обнимая не тело, а пространство между ними.

Яна смеялась, не громко, но часто. Иногда просто закрывала глаза и вдыхала воздух, как будто боялась упустить этот день, который с каждой минутой становился всё более её. Не их — её. Потому что в ней просыпалась та Яна, которую она почти потеряла: спонтанная, живая, чуть ранимая, но не сломанная. А он будто чувствовал это. Не спрашивал, не расспрашивал, не тянул за ниточки прошлого. Просто смотрел так, как давно никто не смотрел. Как будто она не нужна ему для чего-то. А просто нужна.

Они сидели на лавочке возле старого кипариса, в руках  по рожку тающего мороженого, которое липло к пальцам, оставляя сладкие капли на коже. Алекс негромко читал строки из польской поэзии, с лёгким акцентом, с тем особым тембром, от которого у Яны где-то под рёбрами начинало пульсировать странное тепло. Она смеялась, сначала сдержанно, будто проверяя, можно ли. Потом по-настоящему, искренне, с этим хрипловатым оттенком, который он, кажется, начал уже запоминать. Панцирь, вылитый из боли, из старых обид, из фраз, сказанных в сердцах и услышанных не вовремя, начал плавиться. Не сразу. Не стремительно. Но неумолимо. Как будто его голос, его шутки, его взгляд делали трещины в стене, которую она так упорно строила вокруг себя.

Когда вечер начал опускаться на город, мягко, чуть прохладно, обволакивая тёмным шёлком улицы,  он предложил пройтись к пляжу. Яна не сопротивлялась. Песок под ногами уже остыл и приятно холодил ступни, каждый шаг сопровождался шелестом, в котором слышалась лень прибоя. Волны лениво катились к берегу, словно не хотели тревожить тишину между ними. Они шли босиком, не спеша, держась за руки так, как будто делали это всегда. Без усилий. Без нужды в лишних словах.

Закат над морем был слишком красивым, чтобы о нём говорить. Огненные языки неба растворялись в воде, окрашивая горизонт в янтарно-розовый. Они остановились на границе мокрого песка. Алекс обнял её за плечи, прижал к себе, а она просто откинулась затылком ему в грудь. Закрыла глаза. Вдохнула запах его кожи, с примесью соли, его парфюма и чего-то бесконечно тёплого, настоящего. Они стояли молча. Смотрели в одну сторону. Не было ни «а ты веришь в судьбу», ни «ты мне нравишься», ни «давай останемся друзьями». Было только это молчание, наполненное редким согласием  не притворяться.

И вдруг она почувствовала как его сердце забилось в бешеном ритме. Резко. Неожиданно. Как будто что-то в нём сорвалось с якоря. В тот же миг её собственное сердце отозвалось  тем же ритмом, и чем-то горячим, необъяснимым, живым. Алекс развернул её к себе, быстро, решительно, как будто больше не мог ждать ни секунды. И прежде чем она успела что-то сказать, он поцеловал её.

Это не был мягкий, осторожный поцелуй. Это было признание. Порыв. Ответ всему, что они сдерживали. Его губы были тёплыми, настойчивыми, солоноватыми, как ветер. Её — мягкими, открывающимися, будто именно в этот момент она перестала бороться. Он прижал её к себе, а Яна зарылась пальцами в его густые тёмные волосы, сжав их между пальцами так, будто боялась, что если отпустит — это исчезнет. Всё внутри неё кричало: «Остановись. Это всего лишь отпуск. Это неправильно. Это кончится». Но тело не слушалось. Оно тянулось к нему. Голодное. Одинокое. Живущее.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Он смотрел на неё не с вожделением, а с чем-то глубже, с надеждой, с теплом, с пониманием. Она провела тыльной стороной ладони по его щеке. Улыбнулась. Не игриво, не победно. А будто бы благодарно. И в этот момент она поняла, что не хочет возвращаться в номер одна. Не потому, что боялась пустоты. Не потому, что ей хотелось продолжения. А потому что с ним всё изменилось. Без лишнего. Без фальши. Просто было хорошо. Настояще.

Яна просто взяла его за руку, крепко, без слов. Повернулась и повела обратно. Сквозь вечер, сквозь ускользающую синеву, по деревянным дорожкам, к отелю. К себе. Туда, где раньше была только тишина. Но теперь в ней что-то изменилось. 

Они вошли в ее комнату и заперли дверь. Алекс еще некоторое время просто смотрел в ее глаза, а затем просто гладил ее по лицу. Он был медленным. Почти слишком. Таким, что сначала это тревожило, а потом опьяняло. Будто каждый его жест был осознанным, будто он не просто раздевал её, а раскрывал слой за слоем, как старую тайну, осторожно, с уважением. Его пальцы двигались по её телу неторопливо, будто в такт её дыханию. Он изучал изгибы, вглядывался в кожу, гладил ключицы, будто они были скульптурой, которую он боялся потревожить. Подтянул бретельку сарафана  и задержал руку. Смотрел в глаза. Тихо. По-настоящему.

— Хочешь, я остановлюсь?

Её взгляд дрогнул, но она молча покачала головой. Она не хотела слов. Сейчас всё было слишком телесно. Слишком искренне. Его губы опустились к её шее, горячие, влажные, с лёгкой щетиной, вызывающей мурашки от уха до плеча. Пальцы нежно соскользнули с плеч вниз, обхватили её бедро, на секунду задержались у подола платья, словно спрашивая разрешения ещё раз, без слов. Она выгнулась к нему навстречу, будто тело само знало, куда тянуться.

Он касался её груди с почти священным трепетом, как будто в ней билось не только сердце, но и её прошлое. Яна задыхалась. От этого тихого, осторожного вторжения, которое впервые иначе. Он целовал её живот, медленно, нежно, будто прокладывал маршрут, по которому никто раньше не шёл так бережно. Целовал бёдра, колени, прикасался губами, как художник кистью, смакуя каждый миллиметр.

— Скажи мне, если не так, — прошептал он, когда поднял взгляд.

— Не останавливайся, — выдохнула она, захватывая его лицо ладонями, проводя пальцами по его скулам, по линии подбородка. Он был таким реальным. Не мечтой. Не сном.

Когда он вошёл в неё, мягко, сдержанно, будто ждал, пока она полностью откроется,  её тело дрогнуло, впуская его, принимая. Она почувствовала, как заполняется не только изнутри, но и чем-то большим. Теплом. Доверием. Потребностью, которую боялась признать. С каждым движением он становился увереннее, глубже, находя тот ритм, в котором сливаются не просто тела, а желания. Она терялась. Не от боли, от освобождения. От того, что наконец-то не нужно было притворяться, сдерживаться, быть правильной. Можно было просто стонать, громко, низко, захлёбываясь, будто выдыхала годы одиночества.

Она цеплялась за него ногтями, оставляя следы на плечах, называла по имени, тихо, будто молилась, будто в этом звуке находила себя заново. Он шептал ей на ухо что-то на своём языке, нежное, или, может, грешное, она не понимала, но каждое слово обжигало. Его голос был низким, грудным, срывающимся, как будто он тоже терял контроль. Им было всё равно. Где они. Что это. Чем это закончится. В эту ночь не существовало «до» и «после». Только «сейчас».

Яна не думала ни о чем. Не пыталась доказать себе, что сильная. Не сравнивала, не планировала, не судила. Просто была. Живая. Открытая. Чувственная. И  желанная. Настоящая. Не ради кого-то. Ради себя. И он будто чувствовал это, гладил её кожу так, как никто раньше, не торопясь. Замирал в движении, чтобы услышать, как меняется её дыхание. Целовал веки, грудь, живот, будто отмечал все места, где она дрожала от удовольствия.

Под утро, когда рассвет начал пробираться сквозь щели жалюзи, он лежал рядом, прижавшись к её спине. Его пальцы лениво рисовали на коже круги, мягко, в такт её дыханию. Она не спала, но не двигалась. Просто слушала, как ровно бьётся его сердце. И чувствовала себя не игрушкой ночи, не случайной, не временной. 

— Ты красивая, — прошептал он, не открывая глаз. — Не из-за тела. А из-за того, что умеешь быть ранимой и при этом сильной. Это пугает.

— Я тоже боюсь, — ответила она неуверенно, но честно. В этих словах, больше, чем признание. Почти крик.

Он поцеловал её в висок, медленно, как будто ставил печать на эту близость.

— Будем бояться вместе?

Она улыбнулась в подушку.

— Пока не кончится отпуск — да.

Но внутри уже что-то шевелилось. Тихо, упорно. То, что нельзя было остановить. Она ещё не верила, не позволяла себе.

Глава 3

До конца отпуска

Удивительно, как быстро можно привыкнуть к человеку. Не к тому, как он выглядит — к тому, как он чувствуется. К его запаху, оседающему на коже, как второе дыхание. К его привычке варить кофе чуть крепче, чем надо, но молча ставить рядом чашку воды, потому что знает, как быстро у неё пересыхает горло. К его голосу, который по утрам звучит хрипло и лениво, когда он читает ей заголовки новостей с раздражённым «да они совсем с ума сошли», а потом замирает, гладит её по спине и шепчет: «Пусть мир подождёт». В такие моменты она лежит на его груди, полусонная, с лицом, зарытым в его кожу, а её волосы, спутанные, мягкие,  рассыпаются по простыне, путая дыхание.

Прошло всего шесть дней. Шесть. А ощущение, будто она ждала его всю свою жизнь,  именно этого мужчину, его неровный шрам на запястье, его тёплый хохот, его ладонь, укрывающую её бедро по ночам, как одеяло. Ждала этих вечеров, его тихих слов между лопаток, этих рассветов, когда он целует её в плечо, не будя, просто прикасаясь, чтобы убедиться, что она рядом.

Яна не думала о Москве. Не вспоминала шум метро, смазанную рекламу за окном вагона, кофе на бегу, очередные «давай как-нибудь пересечёмся», которые никогда не означали ничего. Там было серо. Там было привычно. А здесь… Здесь всё было иначе.

Они жили во времени без названия, не в прошлом и не в будущем. Просто в сейчас. Это "сейчас" начиналось с прикосновений, продолжалось в прогулках по старым, выцветшим улицам старого города, где каждый дом выглядел как открытка. Они ели сладкий, приторный инжир с рук, пачкались и смеялись, глядя друг на друга, облизывая пальцы. Останавливались у уличных музыкантов, и Яна качала головой в такт гитаре, а Алекс делал вид, что пританцовывает, вызывая в ней смех, звонкий, искренний.

Она украдкой фотографировала его, когда он не видел, в момент, когда он щурился на солнце, смотрел в море, пил вино или просто шёл рядом. Она сохраняла эти кадры в телефон, но на самом деле в себе. А позже он признался, что записывал её смех на диктофон. Тайком. Потому что не мог забыть, как звучит её радость

– Ты смеёшься, как будто в тебе лето живёт, — говорил он.

Вечером, на её балконе, они сидели в полумраке, босиком, с вытянутыми ногами, со стеклянными бокалами белого вина, облокотившись друг на друга. Лёгкий ветер приносил запахи цветов и моря. Закат окрасил небо в приглушённые лососево-сиреневые тона, и свет медленно скользил по его скуле, по её щеке, растворяясь в их дыхании. Она смотрела на горизонт, не мигая, будто искала там ответы.

— Знаешь, что будет хуже всего? — спросила она после долгой тишины, не поворачиваясь к нему, просто глядя, как солнце почти тонет в воде.

— Что? — его голос был хриплым, усталым, будто и он боялся продолжения.

— Что это всё — до конца отпуска. А потом ты в Варшаву, я в Москву. И всё забудется. Как будто этого не было.

Он молчал. Несколько секунд. Или минуту. Или всю жизнь. Она не смотрела на него. Только слушала, как он дышит рядом. Глубоко. Сначала  чуть резче. Потом ровнее.

— А кто сказал, что должно быть именно так? — наконец произнес он.

Она не ответила. Потому что не знала, что будет завтра. Но в этот вечер, в этом свете, в этом "сейчас", ей хотелось верить, что не всё уходит. Что иногда отпуск – это только начало.

Но Яна всё же повернулась. Медленно, как будто каждое её движение давало ей ещё секунду подумать. Посмотреть ему в глаза. Убедиться, что это  не иллюзия, не мираж курортного вечера, не придуманный образ. И всё же спросила, не прячась за шутками, без защиты:

 — Ты же сам говорил: ты — временный. Без ожиданий.

 Его взгляд не дрогнул. Только пальцы мягко легли ей на плечо, погладили кожу, будто хотел стереть эту фразу, как неуместную, сказанную не тем голосом.

— Я много чего говорил, когда ещё не знал, как ты выглядишь, когда засыпаешь на моей груди… — Он провёл пальцами по ключице, медленно, как будто касался чего-то запретного, но нужного. — Когда не знал, как ты мурлычешь во сне, как у тебя дрожит ресница, когда ты сдерживаешь слёзы. Я не уверен, что хочу это заканчивать. Даже если море закончится. Даже если паспорт говорит, что у нас разные страны.

Слова повисли в воздухе, и между ними будто что-то сменилось, как прилив, меняющий течение. Он наклонился, коснулся её губ — сначала осторожно, почти с почтением, но поцелуй быстро стал глубже, голоднее, будто в нём накапливалось что-то неизбывное, то, что ни одно «до свидания» уже не перекроет. Они занимались любовью прямо на балконе, среди теней, среди солёного воздуха, среди чужого отдыха, который теперь был только их. Яна откинулась спиной к прохладной стене, её кожа горела, а холод камня только усиливал ощущения. Алекс был медленным, сдержанным, двигаясь в ней с такой осознанной мягкостью, как будто боялся, что если поторопится, всё исчезнет, рухнет, обернётся миражом. Его ладони путались в её волосах, одна рука на затылке, другая скользила вдоль позвоночника, будто хотел прочувствовать каждый изгиб, запомнить на вкус.

Она не кричала. Не стонала в голос. Ей хотелось, чтобы это осталось между ними, в шёпоте, в полуночных вдохах, в том, как губы дрожат на выдохе, как дрожит тело, сжимаясь и раскрываясь навстречу. Её пальцы оставляли тонкие следы на его спине, её ноги сжимались вокруг его бёдер, удерживая ближе, глубже. В этой тишине, полной, настоящей, она чувствовала, как внутри неё ломается что-то старое. И рождается что-то другое. Без имени. Без гарантий. Но настоящее.

После, они лежали рядом, сплетённые, едва прикрытые простынёй, а он обнял её крепче, прижав к себе так, будто боялся, что она исчезнет вместе с рассветом. Его пальцы рисовали круги на её коже, дыхание ровное, но в этом равновесии чувствовалась уязвимость. Она прижалась щекой к его груди, слушая, как стучит его сердце. Спокойно, но слишком громко. 

— Алекс… а если всё это неправда? Если это просто гормоны, обстановка, алкоголь, море? 

Он не рассмеялся. Не пошутил. Просто провёл губами по её виску.

 — Тогда почему я трезвый, а хочу тебя всё сильнее с каждым днём?

На следующее утро он появился с маленькой коробочкой. Без повода. Без объяснений. Открыл её, достал браслет, тонкий, из кожи и светлых нитей, без камней, без побрякушек. Только тёплый, как его ладони. Завязал его на её запястье, крепко, надёжно, словно ставил метку.

 — На память. Пока ты не решишь, что мы больше, чем «до конца отпуска». 

Она долго смотрела на него. В его глаза, в его руки, в тонкую складку у губ, когда он напрягается. Хотела спросить, что он на самом деле чувствует. Что будет, когда всё это закончится. Сможет ли он выдержать. Сможет ли она.

Но не спросила. Потому что иногда проще верить в сказку, пока она длится. Проще не трогать то, что хрупко. Оставить между строк. Даже если у сказки нет продолжения.

Всё было почти идеально. Почти. А именно тогда, когда становится слишком хорошо, ты начинаешь чувствовать, как что-то дрожит под поверхностью. Небольшая вибрация в воздухе. В голосе. В паузах между словами. И вскоре это дрожание превратится в треск. Но пока — она была с ним. В этом времени без названия. И всё ещё верила, что, может, они исключение.

Глава 4

Песок в глазах

Это началось с мелочи. Как и всё, что потом становится катастрофой. Яна просто искала зарядку, обычная, будничная привычка, когда чужое пространство становится почти своим. Алекс был в душе, из ванной доносился его насвистывающий голос и шум воды, разлетающейся по кафелю. Всё было спокойно. До боли спокойно. Он сам не раз говорил ей: «Пользуйся, чем хочешь. Всё твоё, Яна». Ей не нужно было разрешения. Она нашла power bank в рюкзаке сразу, но руку что-то удержало внутри на секунду дольше. Внутри был бардак: наушники, ключи, салфетки, билет из какого-то музея, почти стёршийся чек из кафе, обрывки их дней. И… паспорт. Он не был спрятан. Лежал так, будто нарочно, будто обложка чуть высунулась из бокового кармана и смотрела на неё. Мол, вот. Смотри. Словно кто-то сверху распахивал ей глаза.

Яна не собиралась копаться. Никогда. Но есть такие секунды, когда душа опережает разум. Когда сердце уже бьёт тревогу, а голова всё ещё шепчет: «не лезь». Но пальцы уже на обложке. Уже переворачивают. Уже читают: Александр Георгиевич Гр…. Остальное будто потонуло в звуке падающей воды. Только эта фамилия  как удар. Как ожог.

Фамилия, которая сжала грудь. Фамилия, которую она когда-то носила. Нет. Этого не может быть. Совпадение. Просто похожая. Но сердце уже билось слишком быстро, слишком сильно. Яна схватила телефон. Пальцы дрожали, когда она листала галерею. Старые папки. Снимки, которые давно до

лжны были быть удалены, но остались,  как шрамы, как напоминания. Вот. День свадьбы. Она — в белом. Муж — рядом. И ещё один человек. Мужчина с твёрдым взглядом, в деловом костюме. Как будто более взрослый, строже, серьёзнее. Саша. Его брат. Тот самый, которого она тогда видела всего один раз. Которого её бывший почти никогда не упоминал. С которым у них были натянутые отношения. Говорил, мол, не общаемся. Не близкие. Неважный.

Но теперь она знала: важный. Очень. На фото — он. Алекс. Только не в лёгкой рубашке, не с лукавой усмешкой и не с тёплыми руками, знающими каждый миллиметр её тела. А другой. Жёсткий. Отстранённый. Но глаза… те же.  Эти глаза смотрели тогда как будто насквозь. И теперь также.

Как же она не узнала его раньше? Как могла? Душ выключился. Вода стихла. Она стояла с телефоном в руке, с паспортом на постели, как будто мир начал рушиться по краям. От края простыни — и до её сердца. Алекс вышел, вытирая волосы полотенцем, ещё тёплый от воды, в одних шортах, с той самой любимой, теперь уже почти ненавистной, дурацкой усмешкой. С тем светом в глазах, который ещё утром казался ей домом.

— Ты чего, как будто привидение увидела? — его голос был лёгким, весёлым. Он остановился в дверях, с полуулыбкой, не понимая.

Она посмотрела на него. И внутри будто щёлкнуло.

— Я действительно его увидела, — прошептала она, не узнавая собственный голос.

Слова повисли в комнате, как электричество перед грозой. И в этот момент в их балконный номер вошло настоящее. С фамилией. С прошлым. С тем, чего она боялась больше всего — лжи.

Он замер на месте. Словно комната вдруг сжалась, воздух исчез, и даже море за окном перестало шевелиться. Несколько секунд он просто стоял, мокрый, с полотенцем в руках, не отрывая от неё взгляда, в котором было всё: и страх, и сожаление, и какая-то почти детская растерянность.

— Что ты нашла? — спросил он глухо. Голос без лёгкости. Без иронии. Голос мужчины, которого разоблачили, и он не знает  оправдываться или сдаться.

— Ты знал, — сказала Яна медленно, отчётливо. Каждое слово будто царапало горло. — ЗНАЛ, КТО Я.

Он не ответил сразу. Только тяжело выдохнул, чуть опустив голову, как человек, которого поймали на лжи, но он всё ещё надеется, что есть шанс объясниться. Как будто хочет шагнуть к ней, но не может. Как будто понимает, что граница уже прочерчена, невидимая, но непреодолимая.

— Я знал… но не с самого начала. — Он провёл рукой по мокрым волосам, взгляд стал темнее. — Я понял, кто ты, на второй день. Вспомнил. На свадьбе ты была другой. Волосы убраны, платье строгое, улыбка уставшая. Я тогда только мельком тебя увидел. Но лицо… глаза... — он замолчал, будто сам себя пытался убедить, что всё было случайно.

— ВСПОМНИЛ?! — её голос дрогнул, стал почти криком. Грудь вздымалась от злости, руки сжались в кулаки, пальцы белели.

— Ты его брат. Родной, мать твою. — Она сделала шаг, как будто хотела ударить, встряхнуть, стереть эту улыбку, которая когда-то казалась таким домом. Но остановилась. Гнев был горячим, но что-то внутри уже начинало обмерзать. — И ты просто молчал. Трахал меня каждую ночь и молчал.

Он опустил взгляд, будто эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Но не отвернулся.

— Я не пришёл ради этого. Клянусь. Я реально приехал сюда отдыхать. Просто — совпало. Я увидел тебя и... не сразу понял. А как понял — сразу позвонил брату. Он сказал, что вы в разводе. Что ты — не та. Что ты не подходишь. Сложная, говорит. Упрямая. Слишком думающая. И… мне стало интересно. — Он говорил быстро, как будто слова могли спасти. — Я хотел понять, почему. Ведь на свадьбе ты была... идеальной. Невозможной. Я не думал, что это зайдёт так далеко. Что всё это станет настоящим.

Яна стиснула челюсть. Шея натянулась, как струна. Она стояла в одном тонком платье, с растрёпанными волосами и красными глазами, и казалась в этот момент такой сильной, такой настоящей — что это ранило сильнее, чем любая правда.

— Ты использовал меня. Как объект. Как тест. Как способ разобраться в своём брате. — Голос стал хриплым. Слёзы собирались в горле, но не в глазах. — Ты влез в мою душу, гладил моё лицо, шептал, что боишься потерять. И всё это время в голове у тебя был просто тест на прочность?

Алекс шагнул ближе. Остановился в метре.

— Яна. Я не лгал про чувства. Я правда… всё стало реальным. Я хотел сказать, но боялся. С каждым днём ты становилась важнее. Ты была настоящей. Я влюбился. По-настоящему.

— Нет, Алекс. — Она покачала головой, будто смахивая его слова, как пыль. — Ты влюбился в идею меня. В свою версию. Красивую. Интересную. Спасённую. А я — настоящая. Сломанная. Уставшая. Настоящая — это когда не нужно угадывать, кем быть, чтобы тебя любили.

Её голос дрожал, но в нём уже не было уязвимости. Только выжженное пепелище. Та женщина, что когда-то боялась остаться одна, теперь смотрела в глаза мужчине, которого хотела — и не позволяла себе рухнуть.

— И больше никогда, — сказала она тихо, — никому не позволю разбирать меня по частям.

Он подошёл — нерешительно, но с какой-то слепой надеждой, будто мог ещё что-то исправить одним прикосновением. Хотел взять её за руку, коснуться, успокоить, вернуть хоть каплю той близости, которая совсем недавно была их убежищем. Но как только пальцы почти коснулись её кожи, Яна резко дёрнулась, будто от ожога, будто от удара.

 — Не смей. Не трогай меня. — Голос сорвался, но не затих. Он был полон холода, обиды и выжженного чувства. — Сначала твой брат выжег мне сердце. Теперь ты — остатки. Но я не стану вашей семейной легендой. Найдите другую для своих разборок. Мне не нужна любовь, в которой меня используют, даже если называют это случайностью. 

Он остался стоять. Смотрел на неё, будто запоминая, впечатывая в память каждую деталь: лицо, глаза, в которых уже не было тепла, губы, дрожащие не от желания, а от раздавленного доверия. Она стояла босиком, в платье, мятая, настоящая. Та, которую он больше не мог коснуться.

Яна вышла из номера, не оглянувшись. Босиком, прямо по горячей плитке коридора, будто ступнями чувствовала боль  и принимала её. В груди не было слёз. Не было даже гнева. Просто тишина. Гулкая, страшная, вывернутая наизнанку. Всё внутри было так, будто с неё содрали кожу. Не осталось ничего защищающего, только оголённые нервы, сердце на поверхности, пульсирующее чувство, которое теперь не имело названия. Это уже не была любовь. Это было... что-то другое. Рана, которую пока нельзя залечить.

На следующий день она улетела. Ранним рейсом. Без прощания. Без записки. Без взгляда через плечо. Просто исчезла из его жизни, так же внезапно, как когда-то он в вошел в ее. В самолёте она смотрела в окно, даже когда небо затягивалось облаками. Не плакала. Не могла. Как будто слёзы выжгло солёной водой, морем, в котором она утопила всё, что чувствовала.

А он... он не писал. Несколько дней. Никаких звонков. Никаких сообщений. Только молчание. Пожалуй, оно болело даже больше, чем любая фраза. Но на четвёртый день пришло одно сообщение. Короткое. Без смайликов, без «привет», без попытки вернуть. Просто правда — как шрам.

«Я заслужил твою ненависть. Но, чёрт, если бы ты знала, как больно оттого, что потерял именно ТЕБЯ, а не миф о брате. Прости, если сможешь. Или прокляни. Но, прошу, запомни: ты была не временной. Ты стала моей настоящей.»

Она не ответила. Не потому что не хотела. Потому что не могла. Потому что каждое слово, каждая буква была как лезвие, как напоминание о том, как легко настоящесть превращается в ложь. Только один раз, когда вытирала лицо полотенцем после душа, посмотрела в зеркало и вдруг резко, беззвучно, вцепилась в край раковины — как будто её тело не выдержало веса молчания. Захотелось закричать. Так громко, чтобы этот крик разнёсся по Варшаве, по Кипру, по прошлому. Потому что всё, что было между ними — каждое прикосновение, каждый шёпот, каждый вдох — теперь стало грязным. Запятнанным. И это было самое обидное. Потому что ведь было чисто. Чище, чем когда-либо.

Глава 5

Тишина после грома

Москва встретила её не холодом воздуха, а тем другим, тонким, почти незаметным, но проникающим под кожу. Холодом, который не выветривается даже под пледом, не исчезает с чашкой чая, не лечится разговорами. Он цепляется за позвоночник, проникает в лёгкие, оседает в пальцах. За окном — серая акварель неба, дождь лениво стекал по лобовому стеклу такси, размывая огни, делая город будто чужим. Водитель молчал, даже музыку выключил. И от этой тишины всё казалось громче. Звук дворников, биение сердца, её дыхание, тяжёлое, рваное, не своё. Чемодан на заднем сиденье казался огромным, не из-за вещей, а потому что внутри него, кажется, были все её остатки. Всё, что болело. Всё, что она увезла оттуда: прикосновения, взгляды, запах его кожи, короткое «доброе утро» и страшную фразу, которая теперь крутилась в голове, как заевшая запись. Он знал. Он знал. Он. Всё. Знал.

Она ехала, глядя в окно, но не видела ни зданий, ни людей. Даже знакомые улицы проносились мимо, как сквозь вату. Город не встречал, он как будто отстранился, позволив ей просто быть. Просто доехать. Пальцы сжались на коленях так сильно, что побелели костяшки. Она не замечала. Не осознавала боли. Было чувство, что если расслабит руки - распадётся.

Квартира встретила тишиной. Даже слишком громкой. Она закрыла дверь и не включила свет. Сумка с глухим звуком упала на пол. Обувь скинула в коридоре, не глядя. Прошла босиком на кухню, открыла окно, впуская в квартиру воздух. И только тогда, впервые за весь день, смогла вдохнуть глубже. Но стоило сделать второй вдох, как грудь тут же сжалась. Ощущение, будто внутри что-то вспухло и не давало дышать. Сдавленное, стянутое чувство. Странная пустота, обтянутая кожей.

В голове  вспышки. Как он гладил её по волосам, так нежно, будто боялся потревожить. Как называл её «утро моей жизни», шепча это сквозь сон, хриплым голосом. Как дрожали его пальцы, когда он целовал её в спину, будто она была святыней, а он — грешником, впервые ступившим в храм. Как смотрел, после. Долго. Молча. Влюблённо. Взглядом, в котором она утопала. А теперь знала: всё это  ложь. И от этого хотелось рвать кожу с груди, как будто можно вытащить оттуда всё, что он туда вложил.

— Как же больно… — выдохнула она, почти беззвучно. Слова прошли сквозь горло, будто через иглы. Это не было признанием. Не криком. Просто факт. Просто констатация того, что она  сломана. Даже голос не слушался, будто и он предал. 

Яна посмотрела на кухонный стол. Схватила чашку  и со всей силы метнула в стену. Взрыв. Стекло. Осколки. Она даже не вздрогнула. Только медленно села на пол, прислонившись спиной к шкафу, и уставилась в пустоту. Внутри не было истерики. Только звенящая пустота. Ни слёз. Ни рыданий. Только звон, отдающийся в голове и в сердце. И ощущение, что весь мир внутри неё рассыпался. Не с грохотом. Слишком тихо. Как всё, что кажется настоящим. Пока не тронешь рукой и не увидишь  это всего лишь пыль.

Первую неделю она ненавидела его. Не так, как ненавидят врага. А той липкой, горькой ненавистью, которая больше похожа на любовь, вывернутую наизнанку. До тошноты, до пустоты в животе, до ломоты в пальцах, будто в них застыла злость, не успев прорваться наружу. До скрежета зубов, до напряжения в челюсти, когда ловила себя на мысли, что снова — снова! — слышит в голове его голос: «Оставайся. Не уезжай». Слова, которые в её мире теперь имели привкус яда. Она вцеплялась в подушку, как в спасение, и почти шептала: «Ложь. Ложь. ЛОЖЬ». Но и сама не верила до конца.

Она перестала есть. Не потому что хотела страдать на показ  просто еда не лезла. Привкус чего-то знакомого в каждой ложке. Даже вода напоминала, как он пил,  неторопливо, как будто даже пить старался красиво. Засыпала она только под шум сериала в наушниках. Чужие диалоги заглушали внутренние. Она удаляла голосовые. Те, где он шептал ей что-то на польском, что-то глупое, смешное, нежное. Потом — устанавливала их обратно из облака. Слушала. Молчала. Зажимала рот ладонью. А потом снова удаляла. Раз за разом. В этой цикличности было что-то болезненно интимное. Будто она каждый раз хоронила их заново.

Её душа будто превратилась в кожу, натянутую на кость. Без жира, без покоя, без фильтра, только пульсирующая боль, обнажённая, голая, беззащитная. Под каждым воспоминанием, новый укол, новое жжение. Всё стало напоминанием. Шрамы — невидимые, но живые.

Но боль не вечна. Она не уходит, она меняет обличие. Превращается в что-то иное. В странную, пронзительную тоску, в привычку, в легкое покалывание, которое уже не сковывает, но всё равно даёт о себе знать. И вот однажды, спустя, наверное, две недели, Яна шла на кухню  и машинально потянулась к кофемашине. Пальцы на кнопке. Чёрный. Без сахара. Как он пил. Она застыла. Осознала. Резко отдёрнула руку, будто её ударило током. Взяла чай. Зелёный, безвкусный. Сделала глоток — и тут же отставила чашку. Вкус… был пустой. Ни о чём. Ни капли тепла. Ни ассоциации. Только вода с оттенком беспамятства. На следующий день она снова потянулась за кофе. Медленно. Почти с вызовом. Нажала на ту кнопку. Обожгла ладони чашкой. Выпила. До дна. Сначала с отвращением. Потом — со стоном. Потому что вкус был о нём. Горечь, терпкость, чуть обжиг — всё это было его телом, его ладонями, его голосом, его тенью в её жизни.

Она пошла в душ. Без сил. Одежда падала с неё, как шелуха. Не было желания гладить складки, закрывать дверь. Просто шагнула в ванную, включила горячую воду и встала под струи, упершись лбом в холодную плитку. Вода обжигала кожу, стекала по лопаткам, обволакивала грудь. И снова вспышка. Тело вспомнило раньше головы. Как он мыл её спину, не торопясь, по сантиметру, будто прорисовывал маршрут своих мыслей. Как целовал в плечо, тихо, почти незаметно, думая, что она не чувствует. Как гладил бёдра не для возбуждения, а чтобы зафиксировать: ты здесь. Ты моя. Я не отпущу. Она сжалась, ладони скользнули по волосам, рот приоткрылся, дыхание сбилось. Слёзы пошли вместе с водой, горячие, слепящие, вязкие. 

— Хватит… хватит, Яна… — прошептала она, больше себе, чем кому-то. Но не остановилась. Стояла, пока вода не иссякла, пока не осталась пустота. Ни жара, ни холода. Только внутренняя пустыня, где когда-то был сад.

И в этой пустыне всё ещё жил один голос. Один запах. Одно прикосновение. Она не простила. Но и забыть не могла.

Прошёл месяц. Вроде бы не срок, а уже целая жизнь. Яна вернулась к делам,  почти на автомате. Клиенты, звонки, бесконечные таблицы, встречи, графики, письма, напоминания. Работала с остервенением, как будто каждый новый отчёт мог стереть воспоминание, как будто можно было заровнять боль Excel-таблицами и срочными дедлайнами. Коллеги говорили, что она вернулась «в форму», начальник хмуро кивал, ассистентка хвалила за энергичность. Никто не знал, что каждый вечер она возвращалась в пустую квартиру, сбрасывала туфли, молча садилась на кухне и смотрела в одну точку. Потому что по вечерам всё вытекало. Как вода через незаметные трещины в сосуде, медленно, упрямо, размывая внутри стены, которые она так старательно отстраивала.

Однажды, проходя мимо витрины маленькой лавки с деликатесами, она увидела стеклянную банку. Внутри — оливки с лимоном в рассоле. Точно такие же, как на Кипре. Те самые, которые он покупал у старика в деревянной палатке, с облезлой вывеской, пахнущей морем и специями. Тогда она морщилась, говорила, что не любит оливки. А он смеялся, уговаривал попробовать, кормил с пальцев, вытирал подбородок салфеткой, говорил: «Теперь ты по-настоящему моя». И глаза у него были такие… настоящие.

Она не планировала. Просто протянула руку. Купила. Держала банку в руках, как память, не как продукт. Принесла домой, поставила на стол, долго смотрела. Потом села. Открыла. Хруст крышки. Запах. Солоноватый, цитрусовый, тёплый. И в тот же миг будто провал. Она снова там. В том дне. В его рубашке, надетой на голое тело. В его объятиях, с босыми ногами на песке. В его смехе, тёплом, как вино, и пронзительном, как прощание.

И она снова заплакала. Не как обычно. Не тихо, не сдержанно. А по-настоящему. В голос. С хрипами, с рыданиями, захлёбываясь воздухом, уронившись на стол, как подкошенная. Ладонями сжимая живот, будто могла вырвать оттуда всё, что горело и саднило. Плакала, потому что не могла больше держать. Потому что было невыносимо помнить и не иметь. Потому что вдруг поняла, всё было правдой. Его прикосновения. Его страх потерять. Его молчание. Его «будь со мной» и «давай бояться вместе». Всё было настоящим. Только не в то время. Не в тот час. Не в ту жизнь.

И это было самой страшной болью. Не обман, не предательство. А то, что они могли быть. Могли. Почти стали. Но опоздали.

Глава 5

Тишина после грома

Москва встретила её не холодом воздуха, а тем другим, тонким, почти незаметным, но проникающим под кожу. Холодом, который не выветривается даже под пледом, не исчезает с чашкой чая, не лечится разговорами. Он цепляется за позвоночник, проникает в лёгкие, оседает в пальцах. За окном — серая акварель неба, дождь лениво стекал по лобовому стеклу такси, размывая огни, делая город будто чужим. Водитель молчал, даже музыку выключил. И от этой тишины всё казалось громче. Звук дворников, биение сердца, её дыхание, тяжёлое, рваное, не своё. Чемодан на заднем сиденье казался огромным, не из-за вещей, а потому что внутри него, кажется, были все её остатки. Всё, что болело. Всё, что она увезла оттуда: прикосновения, взгляды, запах его кожи, короткое «доброе утро» и страшную фразу, которая теперь крутилась в голове, как заевшая запись. Он знал. Он знал. Он. Всё. Знал.

Она ехала, глядя в окно, но не видела ни зданий, ни людей. Даже знакомые улицы проносились мимо, как сквозь вату. Город не встречал, он как будто отстранился, позволив ей просто быть. Просто доехать. Пальцы сжались на коленях так сильно, что побелели костяшки. Она не замечала. Не осознавала боли. Было чувство, что если расслабит руки - распадётся.

Квартира встретила тишиной. Даже слишком громкой. Она закрыла дверь и не включила свет. Сумка с глухим звуком упала на пол. Обувь скинула в коридоре, не глядя. Прошла босиком на кухню, открыла окно, впуская в квартиру воздух. И только тогда, впервые за весь день, смогла вдохнуть глубже. Но стоило сделать второй вдох, как грудь тут же сжалась. Ощущение, будто внутри что-то вспухло и не давало дышать. Сдавленное, стянутое чувство. Странная пустота, обтянутая кожей.

В голове  вспышки. Как он гладил её по волосам, так нежно, будто боялся потревожить. Как называл её «утро моей жизни», шепча это сквозь сон, хриплым голосом. Как дрожали его пальцы, когда он целовал её в спину, будто она была святыней, а он — грешником, впервые ступившим в храм. Как смотрел, после. Долго. Молча. Влюблённо. Взглядом, в котором она утопала. А теперь знала: всё это  ложь. И от этого хотелось рвать кожу с груди, как будто можно вытащить оттуда всё, что он туда вложил.

— Как же больно… — выдохнула она, почти беззвучно. Слова прошли сквозь горло, будто через иглы. Это не было признанием. Не криком. Просто факт. Просто констатация того, что она  сломана. Даже голос не слушался, будто и он предал. 

Яна посмотрела на кухонный стол. Схватила чашку  и со всей силы метнула в стену. Взрыв. Стекло. Осколки. Она даже не вздрогнула. Только медленно села на пол, прислонившись спиной к шкафу, и уставилась в пустоту. Внутри не было истерики. Только звенящая пустота. Ни слёз. Ни рыданий. Только звон, отдающийся в голове и в сердце. И ощущение, что весь мир внутри неё рассыпался. Не с грохотом. Слишком тихо. Как всё, что кажется настоящим. Пока не тронешь рукой и не увидишь  это всего лишь пыль.

Первую неделю она ненавидела его. Не так, как ненавидят врага. А той липкой, горькой ненавистью, которая больше похожа на любовь, вывернутую наизнанку. До тошноты, до пустоты в животе, до ломоты в пальцах, будто в них застыла злость, не успев прорваться наружу. До скрежета зубов, до напряжения в челюсти, когда ловила себя на мысли, что снова — снова! — слышит в голове его голос: «Оставайся. Не уезжай». Слова, которые в её мире теперь имели привкус яда. Она вцеплялась в подушку, как в спасение, и почти шептала: «Ложь. Ложь. ЛОЖЬ». Но и сама не верила до конца.

Она перестала есть. Не потому что хотела страдать на показ  просто еда не лезла. Привкус чего-то знакомого в каждой ложке. Даже вода напоминала, как он пил,  неторопливо, как будто даже пить старался красиво. Засыпала она только под шум сериала в наушниках. Чужие диалоги заглушали внутренние. Она удаляла голосовые. Те, где он шептал ей что-то на польском, что-то глупое, смешное, нежное. Потом — устанавливала их обратно из облака. Слушала. Молчала. Зажимала рот ладонью. А потом снова удаляла. Раз за разом. В этой цикличности было что-то болезненно интимное. Будто она каждый раз хоронила их заново.

Её душа будто превратилась в кожу, натянутую на кость. Без жира, без покоя, без фильтра, только пульсирующая боль, обнажённая, голая, беззащитная. Под каждым воспоминанием, новый укол, новое жжение. Всё стало напоминанием. Шрамы — невидимые, но живые.

Но боль не вечна. Она не уходит, она меняет обличие. Превращается в что-то иное. В странную, пронзительную тоску, в привычку, в легкое покалывание, которое уже не сковывает, но всё равно даёт о себе знать. И вот однажды, спустя, наверное, две недели, Яна шла на кухню  и машинально потянулась к кофемашине. Пальцы на кнопке. Чёрный. Без сахара. Как он пил. Она застыла. Осознала. Резко отдёрнула руку, будто её ударило током. Взяла чай. Зелёный, безвкусный. Сделала глоток — и тут же отставила чашку. Вкус… был пустой. Ни о чём. Ни капли тепла. Ни ассоциации. Только вода с оттенком беспамятства. На следующий день она снова потянулась за кофе. Медленно. Почти с вызовом. Нажала на ту кнопку. Обожгла ладони чашкой. Выпила. До дна. Сначала с отвращением. Потом — со стоном. Потому что вкус был о нём. Горечь, терпкость, чуть обжиг — всё это было его телом, его ладонями, его голосом, его тенью в её жизни.

Она пошла в душ. Без сил. Одежда падала с неё, как шелуха. Не было желания гладить складки, закрывать дверь. Просто шагнула в ванную, включила горячую воду и встала под струи, упершись лбом в холодную плитку. Вода обжигала кожу, стекала по лопаткам, обволакивала грудь. И снова вспышка. Тело вспомнило раньше головы. Как он мыл её спину, не торопясь, по сантиметру, будто прорисовывал маршрут своих мыслей. Как целовал в плечо, тихо, почти незаметно, думая, что она не чувствует. Как гладил бёдра не для возбуждения, а чтобы зафиксировать: ты здесь. Ты моя. Я не отпущу. Она сжалась, ладони скользнули по волосам, рот приоткрылся, дыхание сбилось. Слёзы пошли вместе с водой, горячие, слепящие, вязкие. 

— Хватит… хватит, Яна… — прошептала она, больше себе, чем кому-то. Но не остановилась. Стояла, пока вода не иссякла, пока не осталась пустота. Ни жара, ни холода. Только внутренняя пустыня, где когда-то был сад.

И в этой пустыне всё ещё жил один голос. Один запах. Одно прикосновение. Она не простила. Но и забыть не могла.

Прошёл месяц. Вроде бы не срок, а уже целая жизнь. Яна вернулась к делам,  почти на автомате. Клиенты, звонки, бесконечные таблицы, встречи, графики, письма, напоминания. Работала с остервенением, как будто каждый новый отчёт мог стереть воспоминание, как будто можно было заровнять боль Excel-таблицами и срочными дедлайнами. Коллеги говорили, что она вернулась «в форму», начальник хмуро кивал, ассистентка хвалила за энергичность. Никто не знал, что каждый вечер она возвращалась в пустую квартиру, сбрасывала туфли, молча садилась на кухне и смотрела в одну точку. Потому что по вечерам всё вытекало. Как вода через незаметные трещины в сосуде, медленно, упрямо, размывая внутри стены, которые она так старательно отстраивала.

Однажды, проходя мимо витрины маленькой лавки с деликатесами, она увидела стеклянную банку. Внутри — оливки с лимоном в рассоле. Точно такие же, как на Кипре. Те самые, которые он покупал у старика в деревянной палатке, с облезлой вывеской, пахнущей морем и специями. Тогда она морщилась, говорила, что не любит оливки. А он смеялся, уговаривал попробовать, кормил с пальцев, вытирал подбородок салфеткой, говорил: «Теперь ты по-настоящему моя». И глаза у него были такие… настоящие.

Она не планировала. Просто протянула руку. Купила. Держала банку в руках, как память, не как продукт. Принесла домой, поставила на стол, долго смотрела. Потом села. Открыла. Хруст крышки. Запах. Солоноватый, цитрусовый, тёплый. И в тот же миг будто провал. Она снова там. В том дне. В его рубашке, надетой на голое тело. В его объятиях, с босыми ногами на песке. В его смехе, тёплом, как вино, и пронзительном, как прощание.

И она снова заплакала. Не как обычно. Не тихо, не сдержанно. А по-настоящему. В голос. С хрипами, с рыданиями, захлёбываясь воздухом, уронившись на стол, как подкошенная. Ладонями сжимая живот, будто могла вырвать оттуда всё, что горело и саднило. Плакала, потому что не могла больше держать. Потому что было невыносимо помнить и не иметь. Потому что вдруг поняла, всё было правдой. Его прикосновения. Его страх потерять. Его молчание. Его «будь со мной» и «давай бояться вместе». Всё было настоящим. Только не в то время. Не в тот час. Не в ту жизнь.

И это было самой страшной болью. Не обман, не предательство. А то, что они могли быть. Могли. Почти стали. Но опоздали.