Рэм Бэйтон

Мантра «я люблю своих пациентов» мысленно произнесенная множество раз, не помогала. Я тер виски, мучаясь головной болью, и слушал, слушал, слушал…

Немолодая сэйла Улиана Ромм была моей давнишней проблемой. Я не мог послать ее — она бы устроила скандал, я не был в силах убедить ее уйти по-хорошему — все равно случился бы скандал. Все, что мне оставалось — примерно раз в месяц уделять ей около двух часов и стараться вести себя вежливо. В конце-концов, она просто одинокая женщина, жаль только, не понимает, что отнимает время у действительно больных людей, которым нужна моя помощь. 

Сэйла Ромм в этот раз принесла корзинку со сладостями: печенья, орехи в шоколаде, клюква в сахаре. Когда-то давно у нее была своя лавка на окраине города, но потом погиб ее муж, и сэйла Ромм свихнулась. В прямом смысле слова — она сошла с ума. Лавка разорилась, товар остался, и вот уже который месяц я получаю в подарок огромное количество сладостей. Ей больше некуда их девать — ни внуков, ни детей у нее нет. Она жила своим мужем, поэтому даже друзей не заводила, говорила, что они ей ни к чему. 

Но меня она записала в свои лучшие друзья после того, как на протяжении шестидесяти трех дней — а я запомнил каждый из них, — я помогал ей прийти в себя после похорон сэйла Ромм. 

Мне было ее жаль, но еще больше — жаль себя. Страдая, я был вынужден слушать ее, всячески пытаясь развить в себе способности к телекинезу и силой мысли передвинуть стрелку часов на три. В три она уйдет — в три пятнадцать у нее спиритический сеанс, на котором, как она утверждает, ей удается побеседовать с духом мужа. 

Сэйла Ромм кокетливо поправила розовую вязаную шапку с пушистым помпоном. Она считала, розовый идет к благородному оттенку ее кожи и зеленым глазам. Я никогда не спорил, и не указывал ей на то, что ее фарфоровый цвет лица становился серее с каждым днем, а глаза никогда не были зелеными — всегда карими. И волосы смольно-черные, а не рыжие, какими она их видела теперь.

— Так, на чем я остановилась? 

С негромким вздохом я отложил карточку сэйлы Ронны в отдельную стопку с беременными пациентками. 

— На рассказе о вашей кошке, — напомнил я. 

Кошки у сэйлы Ромм не было, но кого это волнует? 

— Точно! — Улиана просияла. — Принесла дохлую мышь и положила мне в кровать. Я так на нее накричала, вы бы слышали! Доктор Бэйтон, пока я не забыла — выпишите мне рецепт на какое-нибудь успокоительное. Желательно, чтобы это была настоечка на травах. А то я ходила к одной знахарке, та отказалась выписать рецепт и пыталась продать мне что-то из своих запасов. А я что, дура? У нее и лицензии на продажу, ни сертификата на препарат. 

— У знахарок и не может быть сертификатов, сэйла Ромм. — Они торгуют травами, обычными травами. Не скажу, что это плохо — даже наоборот, — но и растения могут быть ядовитыми. Вы поймете что-то не так, услышите не то, примите неправильную дозировку и умрете. В случае с лекарствами из аптеки такой риск исключен. 

— Мышь была черной, — внезапно сказала сэйла Ромм, вытаращив глаза. — Вспомнила, точно, она была черной. А знаете, почему? 

В углу кабинета за своим столом хихикнула Дейна. Я укоризненно посмотрел на практикантку, та одними губами шепнула «простите», и уткнулась лицом в бумаги, продолжая хихикать. Дейна уже трижды становилась свидетельницей моей беседы с Улианой, и если в первую нашу встречу Дейна была шокирована поведением посетительницы, то потом привыкла. Я объяснил ей, что сэйле Ромм уже не помочь. К сожалению, такая травма нервной системы неизлечима. 

В чем-то Улиана представляла собой настоящую героиню. Она вышла замуж за Фреда Ромма в восемнадцать лет, прожила с ним сорок три года, пять из которых он сильно болел. А когда Фред ушел, она так горевала, что лишилась рассудка. Что это, если не любовь? Благодаря Улиане я верил в настоящую любовь, и пусть эта женщина меня слегка раздражала, я все же был благодарен мирозданию за наше знакомство и терпеливо выслушивал весь бред, что она несла. 

— Коврижки сухими получились, — вновь заговорила она по обыкновению перескочив на другую тему. — Я вам принесу как-нибудь попробовать, да боюсь, что к тому времени они совсем испортятся. Масла хотела купить, так ни в одной лавке нет. 

— Для чего масло? — спросил я, думая совсем не о коврижках. 

Где носит Абигейл? Она должна была уже вернуться. Хоть бы ничего не случилось! Аби говорила, что души в нее вселяются только по ночам, но вдруг… 

— Так для блинов же! Говорю — я блины жарила, а они сухими вышли. 

— А как же коврижки? 

— Какие коврижки? 

Дейна больше не могла сдерживаться и вылетела из кабинета с диким хохотом. Я только закатил глаза, а сэйла Ромм не обратила внимание на поведение медсестры.

Я принялся за сортировку карточек пациентов, которые не приходили больше двух лет, читал их имена и диагнозы. Сэйла Ромм перескочила с темы блинов на нашествие тварей. Поведала мне, что она пряталась в подвале и потому выжила, а вот трое ее соседок погибли. Я выразил соболезнования.

— Кошка тогда ко мне и прибилась, — сказала Улиана. 

Я вскинул голову. 

— Тощая такая, грязнющая, и холодная. Я уже ее грела, грела, да что толку? Помрет поди скоро. Глаза навыкате и светятся, ну точно заразная. Но разве ж я могу ее на мороз выкинуть? Мою уж каждый день, а шерсть все равно жесткая и будто слипшаяся. Доктор, а вы кошек не лечите? Может, посмотрели бы ее, а? 

— Лечу, — выпалил я, чувствуя, как где-то в животе зарождается ужас. 

Не бывает холодных кошек. Сэйла Ромм сумасшедшая и могла выдумать питомца, но слишком уж подробно она его описывает. 

— Зубы у кошки какие? — спросил я, молясь, чтобы Улиана просто пожала плечами. 

— Вот такие. — Сэйла Ромм приставила к рту два указательных пальца, показывая их будто клыки. 

Это нормально. У кошек острые клыки. Но — холодная? 

Я встал, быстро накинул на плечи пальто. Впервые за долгое время мне было по-настоящему страшно, да так, что ладони вспотели. Убеждая себя, что нет никакой необходимости идти к Улиане домой, я вопреки здравому смыслу попросил ее отвести меня к… кошке.