Вот и всё кончилось. Не с громом и искрами, а с тупым лязгом опускающихся решёток и запахом горящей соломы, вперемешку со сладковатым душком разлагающихся тел под крепостной стеной.

Последний оплот пал, а я вся в саже и чужой крови, оказалась на коленях в тронном зале. Вернее, в том, что от него осталось — половина потолка обвалилась, и отовсюду сыпалась штукатурка.

Оковы на запястьях были тугие, холодные и неудобные. Я пыталась сосредоточиться на этом — на тупой боли в мышцах, на том, как металл впивается в кожу. Всё, что угодно, лишь бы не смотреть на них. На их победные, сытые рожи. Но пришлось. Когда пред тобой вырастают сапоги, отделанные золотом по самой качественной коже, не смотреть — верх неприличия. Я подняла голову.

Он стоял надо мной. Король-победитель. Завоеватель. Усатое лицо с тяжёлыми веками и выражением спокойного, привычного превосходства. Таким смотрят на мебель, которая удачно вписалась в интерьер. Я ждала гнева, торжествующего хохота, даже плевка. Но он просто смотрел. Молчал. А вокруг стояли его военачальники, и в этой тишине было хуже, чем в любом гвалте.

— Ну что, — наконец сказал он, и голос у него был негромкий, беззлобный, как у человека, который обсуждает погоду. — Лесса, последний отпрыск королевского рода Аэландрии. Мы долго искали тебя. Очень долго.

Я не ответила. Сказать хоть слово в такой ситуации казалось даже мне чрезмерным. Я только стиснула зубы, чувствуя, как по спине бежит противная, предательская дрожь. Не от страха, клянусь. От бессилия. От ярости, которую некуда было выплеснуть.

— Упрямая, — констатировал кто-то справа, толстый генерал с багровым носом. — Словно дикая кошка.

— Не дикая, — поправил король, не отводя от меня глаз. — Гордая. Это дорогого стоит. Особенно в нынешние времена.

Он сделал шаг, прошелся вокруг меня, будто оценивая товар на рынке. Сапоги скрипели по каменному полу, усыпанному осколками витражей. Я чувствовала его взгляд на затылке, на плечах, на спине. Меня тошнило.

— У меня к тебе нет личной неприязни, девочка, — сказал он снова, останавливаясь спереди. — Ты сражалась достойно. Твоё сопротивление добавило цены моей победе. За что спасибо.

В его устах это «спасибо» прозвучало как высшая форма издевательства. Глаза застилала красная пелена. Если бы не эти проклятые цепи…

— Но войны кончаются, — продолжал он, словно рассуждая сам с собой. — И наступает время политики. Дипломатии. Ты понимаешь, о чём я?

Я выдавила из себя первое, что пришло в голову. Голос хрипел, но слова были чёткими:

— Предполагаю, что лекцию о мироустройстве я сейчас не переживу. Уж извините.

В зале повисло напряжённое молчание. Генерал с носом аж поперхнулся. А король… король усмехнулся. Одним уголком рта.

— Остроумие тоже ценный товар. Что ж, не буду томить. Ты станешь подарком.

Я моргнула. Мозг отказывался воспринимать.

— …Что?

— Подарком, — терпеливо повторил он. — Живым, разумеется. Венцом моей победы. Я отправляю тебя к моему союзнику, Императору Имперума. В знак уважения и продолжения нашей дружбы.

Всё внутри меня оборвалось и провалилось куда-то в ледяную бездну. Подарок. Вещь. Диковинка, которую дарят, потому что не знают, куда ещё деть.

— Ты… ты не можешь… — начало было вырываться у меня, но я тут же закусила губу. Просьбы, мольбы — это было бы хуже смерти. Это он и хотел увидеть.

— Могу, — просто ответил он. — И сделаю. Ты — идеальный символ. Принцесса поверженного королевства. Доказательство того, что ничто не устоит перед нашей мощью. Император оценит такой жест. Он любит… экзотику.

Слова были как пощёчины. Каждое. Я смотрела на его сапоги, и мне хотелось плюнуть на эту сияющую кожу. Но я даже этого не сделала. Просто сидела, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Когда? — спросила я, и голос прозвучал до дикости спокойно, отчуждённо, будто говорила не я.

— Завтра на рассвете. Тебя подготовят, оденут во что-нибудь… презентабельное. — Он брезгливо махнул рукой в мою сторону. — И отправят с почётным эскортом. Всё будет чинно, благородно. Как и подобает.

Почётный эскорт. Клетка на колёсах, хотел он сказать.

Он ещё что-то говорил — о том, как велика будет честь, как мне следует вести себя при дворе, чтобы не опозорить его, дарителя. Я уже не слушала. Звуки доносились как сквозь толстую стену. В голове стучала только одна мысль, навязчивая, чёткая: «Никогда. Никогда. Никогда».

Они думают, что сломали меня. Что, отправив в золотую клетку к другому властителю, они превратят меня в украшение, в безмолвный трофей. Пусть думают. У меня за спиной не было больше армии, трона, семьи. Осталось только одно — упрямая, дикая, никчёмная гордость. И я возьму её с собой. Как последнее оружие.

Король закончил свою речь и кивнул стражникам.

— Уведите. И проследите, чтобы с ней хорошо обращались. Она должна выглядеть… достойно.

Двое солдат грубо взяли меня под руки, подняли с колен. Ноги затекли и подкосились, но они меня держали. Я не сопротивлялась. Просто бросила последний взгляд на усатое лицо победителя. Запомнила каждую чёрточку. Каждую деталь этой богатой, вышитой золотом одежды, этот взгляд человека, который только что распорядился чужой судьбой.

— Достойно, — повторила я шёпотом, но так, чтобы он услышал.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло лёгкое недоумение. Как будто стул вдруг посмотрел на него с немым укором. Потом он отвёл глаза, махнул рукой, отдаваясь заботам государственной важности.

Меня потащили прочь из зала, в полутьму каменных коридоров. Сапоги солдат гулко стучали по плитам. В ушах звенело. Но внутри, в самой глубине, где ещё тлели угли, зарождалось что-то холодное, твёрдое и неукротимое.

Они везут меня в подарок. Прекрасно. Я сделаю всё, чтобы этот их «бесценный дар» стал для них самым большим разочарованием. Чтобы Император, получив меня, пожалел о каждой потраченной на мой приём монете. Чтобы все их планы, вся эта показная дружба и политика накрылись медным тазом.

Солдаты толкнули меня в какую-то маленькую каморку. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Я осталась в полной темноте, прислонившись к холодной стене, всё ещё чувствуя на запястьях ледяное прикосновение цепей.

Снаружи послышались голоса, смех, чьи-то неторопливые шаги. Они праздновали. А я стояла в темноте, и по щеке, против моей воли, скатилась одна-единственная, яростная, горячая слеза. Я тут же смахнула её.

Никогда, — повторила я про себя, глядя в чёрное ничто перед собой. — Никогда не покорюсь.