Вера

– Уматывай! – схватив с кресла мою майку, Слава кинул ею в меня.

– Милый, ты не оригинален, – поймав ее обеими руками в паре сантиметров от лица, не сдержала истеричный смех. – Опять кардинальные меры? А поговорить?

– Пшла вон! – милый, который в этот момент совсем не походит на милого, зло сверкает глазами.

Обводит невменяемым взглядом комнату в поиске чем бы еще кинуть в меня моим. Его ощутимо трясет от бешенства.

А мои неверящие в абсурд ситуации смешки взбесили и разозлили его еще больше.

А я всего–то вылила в унитаз суп, который ему не понравился! Ибо я старалась, варила. Для него! Чтобы разнообразно, полезно и вкусно!

И заодно припомнила ему вчерашнюю жареную куриную печень. Которую он, не то что есть, даже пробовать не стал. Открыл крышку сковородки, хмуро посмотрел на содержимое и выдал: "Оно шевелится". Закрыл и демонстративно запарил себе лапшу.

А печень, между прочим, очень вкусной получилась!

Сегодня суп ему "не зашел".

Если насчет печени я смолчала, хоть и обиделась, то после комментария насчет супа не вытерпела.

И вот скандал.

И "уматывай".

Слава прекрасно знает, что идти мне некуда, и бьет по больному.

– Слав, успокойся...

Все больше убеждаюсь, что Слава не шутит.

Под ребрами заколотилось сильнее, а мозг выдал страшное: это что – все? Не может быть!

– Я! Спокоен!

Любимый рявкнул далеко не спокойным тоном.

Испугал меня так, что я подпрыгнула на месте. Вместе с пятками подпрыгнул мой желудок.

Слава проходит мимо меня на кухню, причем с таким кривым выражением на лице, будто я – досадное, даже неприятное существо, занявшее место на его квадратных метрах. Но и это я проглатываю. Лишь молча наблюдаю, как дерганными движениями Слава открывает и закрывает ящики, пока не находит то, что ему нужно – пакет.

И опять мимо меня – теперь уже в ванную, грубо задев меня плечом. Семеню за ним по пятам.

Потому что я все еще не верю в абсурд, который он творит, и жду, что вот–вот сейчас остынет, развернется, возьмет меня в охапку и скажет тихое "прости". Или не скажет, но я и без слов пойму. И прощу.

Потому что люблю гада, несмотря на его скверный характер.

В пакет полетели мои шампуни, гели, скрабы, косметика. Мочалка, пемза, зубная щетка.

Все в кучу.

– Сла–ва! Ну перестань! – мои губы все еще растянуты в улыбку. – Пошутил и хватит! Ведь опять потом корить себя будешь за импульсивность... Прощения просить...

Жуков терпеть не может извиняться. Казалось бы, чего проще – не делай того, за что потом придется извиняться, но со Славой это почему–то не работает.

– А что, похоже, что я шучу? – оскалился.

Внутренне меня от его оскала передернуло, но внешне я попыталась сохранить лицо. Я своего парня пусть не таким, но близко к этому, уже видела. И тогда он тоже меня выгонял из своей квартиры. И я была уверена, что он меня вернет, и оказывалась права.

В первый раз развернул меня у порога. Выхватил сумки, отбросил их внутрь квартиры, сграбастал меня в объятия, утащил в кровать.

Мирились мы громко.

Второй раз я успела выйти из подъезда и на крыльце раздумывала куда идти и что делать. И тоже была уверена, что Слава одумается.

Он одумался почти сразу. Ему хватило двенадцати минут.

Сбежал по ступенькам вниз, чуть не снес меня с крыльца. Выхватил сумки из рук, не глядя в глаза, буркнул:

– Пошли домой.

И я послушной овечкой вернулась. И снова мы мирились на зависть соседям.

Тогда я впервые подумала: жаль, что Слава не на моем месте. Что не пытается даже представить, что чувствует человек, когда его вот так, как паршивого котенка, пинают из жилья. Нет уверенности в завтрашнем дне с этим человеком. А мечталось, чтобы как за каменной стеной.

Правда, следующие две недели Слава доказывал, что стеной он быть умеет.

И вот опять вспышка ярости.

Из ванной Слава, грубо отодвинув меня с дороги, прошел к выходу. Распахнул дверь и вышвырнул пакет с моими вещами в коридор. Тот громко плюхнулся на пол. Зазвенели баночки. Возможно, что–то даже разбилось. Как мое сердце.

– Ты следующая. Сама или помочь?

Это не тот человек, которого я знала! Не тот!

– Слав... Если ты хотел расстаться и искал причину, мог бы просто сказать... – непослушный язык инородным предметом шевелится во рту.

– А я сказал! Внятно и доходчиво. Если ты тупая и по–другому не понимаешь...

Больше ждать чуда не имеет смысла.

Слава ранил меня больно и очень глубоко. Оскорбил. Ни о каком примирении речи уже не может быть.

Подхватываю еще какие–то вещи в первую попавшуюся сумку, накидываю поверх домашнего трикотажного костюмчика демисезонное пальто, сую ноги в ботинки и, категорически запрещая себе реветь при Славе, удаляюсь из его квартиры. Которую я день за днем превращала в уютное семейное гнездышко. Дом, в который бы хотелось спешить Славе после работы, мне – после учебы.

А теперь я гордая, обиженная, униженная. Вдобавок одинокая и бездомная.

Сбегаю по ступенькам, выскакиваю на крыльцо и, захлебнувшись холодным воздухом, останавливаюсь.

– Не реви! – приказываю себе, сцепив зубы. – Не реви, Вера! Это все пройдет!

Будто мало мне было унизительной сцены от Славы, по щекам начал хлестать колючий апрельский ветер с примесью дождя и снега. Словно приговаривая, что так мне, дуре, и надо.

На город начал опускался сумрак, а меня все больше охватывают отчаяние и безысходность.

Куда идти? К кому?