Город погружался в густой сентябрьский сумрак. Солнце лишь на миг коснулось края крыш, будто нерешительно проверило их на прочность, и тут же скрылось. Воздух пропитался запахом мокрого асфальта и увядающей листвы — осень неспешно расстилала над улицами плотную завесу тишины, словно пыталась заглушить последние отголоски дневного шума. Вечер опустился на город тяжёлым покрывалом, поглощая звуки, размывая очертания, превращая привычные улицы в лабиринт теней.

Мужчина лет тридцати резко свернул в узкий переулок. Чёрные джинсы, кожаная куртка — силуэт растворялся в сгущающейся темноте. Переулок был тесным, зажатым между глухими стенами старых домов. Кирпичи, покрытые мхом и разводами сырости, нависали над ним, словно пытались сомкнуться и перекрыть путь. Под ногами хрустели опавшие листья, битое стекло и ржавые жестянки.

Его дыхание вырывалось хрипло, с натугой, шаги гулко отдавались эхом между стенами, многократно усиливаясь, будто за ним бежал целый отряд преследователей. Он то и дело оборачивался, вглядываясь в полумрак. Тени плясали в свете редких фонарей, изгибались, вытягивались, принимали очертания фигур — то ли людей, то ли чего‑то иного, не поддающегося осмыслению.

Он рванул через арку, ведущую в следующий переулок — ещё более узкий, почти непроходимый. Здесь пахло гнилью и крысами. На стенах темнели пятна плесени, а где‑то вдали капала вода, отбивая нервный ритм: кап‑кап... Кап-кап. Каждый звук заставлял его вздрагивать, оборачиваться, искать источник угрозы. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит. Ладони вспотели, пальцы судорожно сжимались в кулак.

Наконец, убедившись, что позади никого нет, он остановился у кирпичной стены старого дома. Спиной прижался к шершавой поверхности, закрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм сердцебиения. Дыхание постепенно выравнивалось, напряжение понемногу отпускало. Он уже начал было расслабляться, как вдруг…

Тишину разорвал низкий, глухой звук — нечто среднее между рыком зверя и шипением змеи. Звук возник буквально в паре шагов, заставляя мужчину резко распахнуть глаза.

Перед ним стоял огромный пёс. Его массивное тело, покрытое густой, лоснящейся шерстью, казалось отлитым из тёмного металла. Спина — широкая, мускулистая, с выступающими лопатками, будто высеченными из камня. Лапы мощные, с длинными когтями, в них чувствовалась сила, способная в один прыжок настигнуть жертву.

Морда пса была вытянутой, с широкими ноздрями, которые то раздувались, то сжимались, выдыхая клубы пара. Пасть приоткрыта, обнажая ряд острых, как бритва, зубов, покрытых каплями слюны. Но самое страшное — глаза. Они горели холодным фосфорическим светом, словно два крошечных прожектора, пронзающие тьму. В их глубине таилось нечто древнее, нечеловеческое — знание, превосходящее разум.

Животное не двигалось, но каждая мышца была напряжена, словно пружина, готовая распрямиться в любой момент. Его взгляд пронзал, будто пытался проникнуть в самую глубину сознания, выудить оттуда самые тёмные страхи.

— Ты… — прохрипел мужчина, медленно отступая назад. Стена всё сильнее впивалась в спину, лишая пространства для манёвра. Он чувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику, как дрожат колени, как пальцы немеют от ужаса.

Пёс сделал шаг вперёд. Воздух мгновенно стал ледяным, будто из него выкачали всё тепло. По коже побежали мурашки, горло свело судорогой. Бежать бессмысленно — эта тварь настигнет его снова, где бы он ни спрятался. Каждый переулок, каждый двор, каждая тень теперь принадлежали этому существу.

— Что тебе нужно?! — выкрикнул он, отчаянно сжимая кулаки. Голос дрогнул, но он заставил себя смотреть в эти жуткие глаза. В голове метались обрывки мыслей: «Куда бежать... Мне конец...»

Животное замерло. На мгновение показалось, что оно прислушивается, анализирует, взвешивает. Затем медленно подняло морду вверх и издало протяжный вой. Звук ударил по нервам, заставил вздрогнуть. Стекла ближайших окон задрожали, словно готовы были рассыпаться в пыль. Вой проникал глубже страха и боли, резонировал в голове, пробуждая странное чувство — будто где-то в глубинах памяти таился ответ, ключ к разгадке этого безумия. На миг мужчине показалось, что пёс улыбнулся. Губы приподнялись, обнажая ряд огромных зубов.

Пёс медленно приподнял верхнюю губу, обнажив ряд чудовищных зубов, покрытых вязкой слюной. В его глазах — двух холодных прожекторах — вспыхнул нечеловеческий огонь, будто внутри зверя разгорелась древняя, первобытная ярость. Мужчина замер, словно пригвождённый к шершавой кирпичной стене. Время растянулось, превратилось в тягучую смолу, сковывающую движения.

Зверь резко прижал уши, мышцы под густой шерстью вздулись буграми. Воздух разорвал оглушительный рык — не животный, а словно исходящий из бездны, из самых тёмных уголков мироздания. В тот же миг пёс рванулся вперёд с невероятной скоростью, превратившись в размытое пятно тьмы.

Мужчина отшатнулся, но стена безжалостно удержала его. Мощные лапы ударили в грудь, опрокинув на землю. Тяжелое тело придавило его к мокрому асфальту, размазав под ним опавшие листья. В ноздри ударил тошнотворный запах — смрад разлагающейся тьмы, дыхание самой преисподней. Пасть распахнулась над лицом, обнажив ряды острых, как бритва, клыков.

Зубы вонзились в плоть с хрустом, от которого содрогнулись все кости. Кожа рвалась, мышцы поддавались, словно бумага. Горячая кровь хлынула по лицу, заливая глаза, стекая в рот, наполняя его солёно‑металлическим привкусом. Но боли не было — лишь леденящее осознание необратимости происходящего.

Он чувствовал, как острые клыки раздирают его лицо, как плоть отделяется от костей, как мир сужается до узкой щели между окровавленными зубами. В голове билась единственная мысль: «Теперь я — ничто. Теперь я — ущербный, сломанный, навсегда искалеченный».

Пёс зарычал, усиливая хватку. Челюсти сжались сильнее, готовясь завершить начатое — одним мощным движением отнять жизнь, разорвать хрупкую связь между душой и телом. Мужчина закрыл глаза, принимая неизбежное. Тьма уже окутывала его, обещая вечный покой...

И вдруг — резкий вдох.

Он распахнул глаза.

Вокруг — тишина. Не та зловещая, пропитанная страхом тишина переулка, а спокойная, почти благоговейная тишина раннего утра. Сквозь полупрозрачные шторы пробивался бледный рассвет, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Мужчина лежал на спине, в своей кровати, весь в липком холодном поту. Простыня прилипла к телу, словно влажная пелена.

Дыхание вырывалось судорожными всхлипами. Руки и ноги дрожали, будто пронизанные электрическими импульсами. Он медленно поднял ладонь к лицу — кожа цела, ни крови, ни ран. Только липкий ужас, застрявший в каждой клеточке тела, напоминал о пережитом кошмаре.

Он уставился в потолок, где играли бледные лучи рассвета. Мозг отказывался принимать реальность: ещё секунду назад он чувствовал, как зубы пса раздирают его плоть, а теперь... теперь он здесь, в безопасности. Но ощущение ущербности не исчезало — оно проникло глубже, чем кожа, глубже, чем кости. Оно поселилось в самой душе, оставив там неизгладимый след.

Постепенно дрожь утихала, но страх не уходил. Он притаился где-то внутри, свернулся клубочком, готовый в любой момент вырваться наружу. Мужчина сглотнул, пытаясь избавиться от привкуса крови во рту — иллюзорного, но такого явного.

За окном медленно пробуждался город. Где-то вдалеке раздался звон трамвая, затем ещё один. Звуки реальности, привычные и безопасные, но они не могли заглушить эхо звериного рыка, всё ещё звучавшего в его сознании.

 Дверь распахнулась — петли слегка скрипнули, будто недовольно ворча на внезапное вторжение. В проёме показалась девушка. Невысокая, с плавными, аппетитными формами, она двигалась с лёгкой, почти кошачьей грацией. Короткая стрижка обрамляла лицо аккуратными прядями соломенного цвета. Волосы ловили свет, переливаясь золотистыми искорками. Серые глаза, в которых при определённом освещении проступала едва уловимая голубизна, смотрели живо, с любопытством, словно она каждую минуту открывала для себя что‑то новое в этом мире. Бирюзовый шёлковый халат облегал фигуру, подчёркивая изгибы, переливаясь при каждом движении, словно поверхность неспокойного моря. Ткань мягко шелестела, касаясь кожи, а мохнатые тапочки того же оттенка беззвучно ступали по тёплому паркету. Она оставляла за собой едва уловимый аромат лёгкого парфюма — то ли от ткани, то ли от её кожи. Комната дышала покоем. Просторная, залитая утренним светом, она казалась местом, где время течёт медленнее. В центре — огромная двуспальная кровать с высоким резным изголовьем из светлого дуба. Постельное бельё — белоснежное, слегка помятое, с едва заметными складками там, где только что метался во сне мужчина. Напротив кровати — панорамное окно во всю стену. Лёгкие кремовые шторы колыхались от малейшего дуновения. За стеклом — размытый силуэт города, приглушённый утренней дымкой.

У левой стены притаилось трюмо — старинное, с потёртостями на раме, придающими ему шарм винтажной вещицы. Зеркало отражало игру света: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, рисовали на его поверхности причудливые блики. На столешнице — ни пылинки: аккуратно выстроен ряд из трёх хрустальных флаконов с духами, серебряная щётка для волос, одинокая жемчужная серёжка, забытая вчера вечером.

По обе стороны от трюмо — два кресла с бархатистой обивкой песочного оттенка. На одном небрежно брошен вязаный плед с геометрическим узором, на другом — раскрытая книга, страницы которой слегка загнулись от частого перелистывания.

В углу притаился журнальный столик из тёмного дерева с патиной времени. На его полированной поверхности — хаотичный порядок: стопка глянцевых журналов, ваза с букетом свежих пионов, розовые лепестки которых уже начали осыпаться на стол, полупустая чашка кофе с тонким налётом на стенках, очки в тонкой оправе.

Воздух был пропитан смесью ароматов: свежесть пионов, терпкость кофейных остатков, лёгкий шлейф лаванды от халата девушки и едва уловимая нотка воска от старой мебели. Солнечные лучи, проникающие через окно, подсвечивали пылинки, кружащиеся в воздухе, превращая их в крошечные золотые искры.

Девушка подошла к окну, распахнула шторы одним плавным движением. Комната мгновенно преобразилась: свет залил каждый уголок, высветил текстуру дерева, заставил заиграть переливы на шёлке халата. Она повернулась спиной к окну — силуэт очертился на фоне слепящего света, превратив её в загадочный контур, обрамлённый сияющим ореолом.

Её взгляд скользнул по кровати. Мужчина лежал неподвижно, лицо бледное, на лбу — следы ночной испарины. Глаза смотрели куда‑то сквозь пространство, будто он всё ещё не до конца вырвался из цепких лап кошмара.

— Пора вставать... — протянула она, голос звучал мягко, но настойчиво, словно утренний ветерок, пытающийся разбудить спящую природу. — Нам сегодня за город ехать. Маруська на день рождения пригласила, ты не забыл?

Он не ответил. Лишь молча откинул край одеяла в сторону, приглашая её присоединиться. Девушка, не колеблясь, скользнула к нему — движение было настолько плавным, что казалось, она не идёт, а плывёт по воздуху. Через мгновение она уже лежала рядом, её бирюзовый халат растёкся по белоснежным простыням.

Тишина окутала их, но в ней таилось нечто неуловимое — напряжение, скрытое под поверхностью спокойствия. Солнечные лучи рисовали на полу геометрические узоры через переплетение оконных рам. Где‑то вдали раздался гудок автомобиля, затем щебетание птиц, приглушённые голоса прохожих — всё это сливалось в симфонию обыденности, которая, однако, не могла заглушить эхо ночного ужаса, всё ещё звучавшего в сознании мужчины.

Она повернула голову, внимательно вглядываясь в его лицо. В её глазах читалось беспокойство, но она не стала задавать вопросов — лишь слегка коснулась его щеки, передавая тепло, которое, казалось, могло растопить лёд, сковавший его душу.

Она медленно провела тонким пальцем по его щеке. Прикосновение было едва ощутимым, словно дуновение ветра. Кончик пальца задержался на губах, очертил их контур, будто пыталась запомнить каждую линию. Затем движение продолжилось — вниз по линии подбородка, по шее, где под кожей пульсировала жилка, выдавая неспокойный ритм его дыхания.

Солнечные лучи, бессовестно бьющие сквозь окно, рассыпались по комнате золотыми монетами. Они ложились на кожу девушки причудливыми узорами, подсвечивали мельчайшие пылинки, кружащиеся в воздухе. В этом свете её соломенного цвета волосы переливались медными искорками, а серые глаза, обычно сдержанные, вспыхивали адскими отблесками. Она наклонилась к самому уху, и он ощутил тепло её дыхания, смешивающееся с лёгким цветочным ароматом.

— Матвей… Ты весь мокрый… Опять кошмары? — её голос звучал приглушённо, с едва уловимой тревогой.

— Угу… — глухо прошептал он, не открывая глаз. Ладонь сама потянулась к ней, скользнула по плечу, ощущая под шёлком халата тепло её кожи. Пальцы замерли на груди, затем медленно двинулись дальше, проникая под ткань. Она чуть подалась навстречу, позволяя его руке исследовать каждый изгиб, каждую впадинку. Шёлк тихо шелестел, поддаваясь настойчивому движению. Воздух между ними сгустился, наполнился электрическими импульсами, от которых волоски на коже вставали дыбом.

Её дыхание участилось, стало глубже. Он почувствовал, как под ладонью ускоряется биение её сердца — или это было его собственное, отзывающееся на близость? Время постепенно таяло. Остались только ощущения: тепло кожи, шелест ткани, прерывистое дыхание, сливающееся в единый ритм.

Он наконец открыл глаза. В потоках солнечного света её лицо казалось нереальным — словно сотканным из лучей и теней. Серые глаза, в которых плясали отблески утра, смотрели прямо на него. В них читалось что‑то неуловимое — смесь страсти и тревоги, желания и страха.

Её пальцы впились в его плечо, будто пытаясь удержать на грани реальности. Она наклонилась ниже, и он ощутил вкус её губ — солоноватый, с привкусом утренней свежести. Поцелуй начинался медленно, осторожно, но с каждой секундой становился всё настойчивее, превращаясь в молчаливый диалог, где слова были лишними. Шёлк халата скользнул с плеча, обнажая кожу. Его пальцы проследили линию ключицы, спустились к ложбинке между грудей, замерли на мгновение, словно спрашивая разрешения. Она ответила едва заметным движением, почти незаметным вздохом.

Комната наполнилась прерывистым дыханием, едва слышными стонами, которые тонули в утренней тишине. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, рисовали на их телах причудливые узоры, превращая каждое прикосновение в танец света и тени. Он чувствовал, как напряжение, сковывавшее его после кошмарного сна, медленно растворяется, вытесняемое теплом её тела, ритмом её движений, биением её сердца. Мир сузился до этих ощущений — до её пальцев, скользящих по его спине, до её губ, оставляющих следы на его коже, до её взгляда.

Её ладонь скользнула по его груди, ощущая, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы. Каждое прикосновение отзывалось в нём волнами возбуждения, растекающимися по всему телу. Он провёл пальцами по её спине, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Солнечный свет заливал комнату, высвечивая мельчайшие детали. Её губы скользнули по его шее, оставляя на коже обжигающие следы. Он откинулся на подушки, позволяя ей исследовать его тело, впитывая каждое ощущение. В голове не осталось ни одной мысли — только чувства, только реальность прикосновений. Пальцы сплелись в едином порыве, словно пытаясь удержать это мгновение. Дыхание смешалось, превратилось в единый поток, которым они делились, как самым драгоценным сокровищем. Солнечные лучи медленно перемещались по комнате, отмечая ход утра, но для них минуты перестали существовать. Были только прикосновения, взгляды, только шёпот, теряющийся в утреннем свете.

Когда наконец она отстранилась, на её губах играла лёгкая улыбка. Глаза блестели, отражая солнечные блики. Он смотрел на неё, пытаясь запомнить каждую черту — как падают пряди волос на лицо, как подрагивают ресницы, как свет играет в глубине её глаз.

В комнате царило утро... За окном шумел город, жизнь продолжалась. Но здесь, в этой точке пространства и времени, существовало только их маленькая вселенная, сотканная из света, тепла и жарких прикосновений.

Утренний свет заливал просторную обеденную зону, играя бликами на глянцевой поверхности столешницы. Матвей сидел на высоком стуле у барной стойки, обхватив пальцами чашку с чёрным кофе. Аромат свежесваренного напитка наполнял пространство, смешиваясь с запахом поджаренного хлеба и расплавленного сыра. За панорамным окном раскинулся город в лёгкой дымке раннего осеннего утра. С двенадцатого этажа открывалась завораживающая картина: крыши домов, утопающие в туманной пелене, редкие прохожие, спешащие по своим делам, и деревья, уже начавшие менять цвет листвы. Золотистые и багряные оттенки пробивались сквозь сероватую дымку, создавая причудливую мозаику. Мужчина сделал неторопливый глоток, ощущая, как тепло разливается по телу. В душе царило редкое для него умиротворение — выходной день, никаких срочных дел, никаких звонков, требующих немедленного принятия решений. Только этот миг, наполненный тишиной и покоем. Но даже здесь, в этом оазисе спокойствия, тень грядущей поездки не давала полностью расслабиться. Мысль о вынужденном выезде за город тяготила, словно ненужный груз.

— Иришка… — протянул он лениво, растягивая гласные. Голос звучал почти сонно, но в нём угадывалась привычная властность. — Может, мне не ехать на этот… пикник? Неделя была адская. Хочется просто завалиться перед теликом с пивом и чипсами.

Его взгляд, обычно стальной и непреклонный, сейчас казался несколько мягче. Но это была лишь иллюзия — в каждом движении, в повороте головы, в том, как он поставил чашку на стол, читалась привычная собранность, отсутствие малейшей расслабленности.

Девушка, словно и не слыша его слов, налила себе свежевыжатого сока в высокий стакан. Её движения были плавными, почти театральными. Она опустилась на соседний стул, край шёлкового халата скользнул вниз, обнажив стройную ногу. Матвей невольно задержал взгляд на кружевной кромке трусиков, затем медленно провёл ладонью по её бедру. Гладкость кожи под пальцами заставила на мгновение забыть обо всём.

Девушка надула губки, изображая обиду, но в глазах плясали озорные искорки:

— Я не хочу ехать одна! И потом, Маруська давно мечтает с тобой познакомиться. Мы уже три месяца вместе, а ты до сих пор не виделся с моей сестрой.

Он глубоко вздохнул, одним глотком допил остатки кофе и поднялся. Провёл ладонью по её спине, ощущая под шёлком тепло её восхитительного тела.

— Ладно. Я в душ. Во сколько выезжаем?

Лицо девушки тут же озарилось счастливой улыбкой. Она подалась вперёд, словно пытаясь удержать этот момент, запечатлеть его в памяти.

— Ты лучший… — промурлыкала она, растягивая слова. — Нужно быть к часу. Так что можно не торопиться.

—————————

В приглушённом свете кухонной лампы Вероника казалась существом из другого мира. Невысокая, стройная, она двигалась с неторопливой кошачьей грацией. Её светлые волосы ложились на плечи мягкими волнами, а глаза… При первом взгляде — карие, тёплые, почти медовые. Но если всмотреться глубже, в самой их глубине мерцал странный фиолетовый отблеск, будто там, за радужкой, тлели угольки неведомого пламени.

Кухня дышала уютом: деревянные шкафчики с потёртыми ручками, медная турка на плите, вязаные крючком салфетки на подоконнике... Воздух был пропитан запахом корицы и свежезаваренного чая — Мария обожала создавать атмосферу домашнего тепла. Сама она сидела напротив Вероники, поджав под себя ногу с пушистым носком. Простодушная красота — большие голубые глаза, густые русые волосы, рассыпавшиеся по плечам. В её движениях сквозила лёгкая неловкость, но это лишь придавало ей очарования.

— Ну вот, опять ты со своей природой! — Мария всплеснула руками, и браслет на её запястье звонко стукнулся о чашку. — Представь только: комары, грязь, неизвестно, что в реке плавает…

Вероника не спешила отвечать. Она медленно помешивала чай ложечкой, наблюдая, как вихрится в кружке янтарная жидкость. Звук металла о фарфор звучал как крошечные колокольчики.

— Представь другое, — наконец произнесла она, и голос её был мягким, но в нём угадывалась стальная нить. — Рассвет над водой. Тишина, которую не нужно нарушать словами. Огонь, который танцует в темноте, как живое существо. И запах жареного мяса, смешивающийся с ароматом влажной земли…

Мария фыркнула, но в глазах всё же мелькнула искорка интереса. Она потянулась за печеньем.

— Ты прямо как в кино описываешь. А на деле будет: «Ой, комары!», «Ой, холодно!», «Ой, я ногу подвернула!»

— А ты перестань воображать худшее, — Вероника слегка приподняла бровь, и в фиолетовых глубинах её глаз вспыхнул озорной огонёк. — Когда ты в последний раз позволяла себе просто… быть? Без планов, без списков дел, без «надо»?

Мария замолчала, задумчиво крутя в пальцах печенье. За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в цвета разбавленной акварели. Где-то вдалеке прогудел поезд, и этот звук, приглушённый расстоянием, лишь усилил ощущение уединённости.

— Просто… — наконец выдохнула Мария, — я боюсь, что всё пойдёт не так. Что я не смогу сделать этот день идеальным.

Вероника поставила чашку на стол с едва слышным стуком. Её пальцы, тонкие и бледные, словно выточенные из слоновой кости, легли на руку подруги. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась странная сила — как будто через кожу передавалось спокойствие, плотное и осязаемое.

— Идеального не существует, — тихо сказала она. — Есть только момент. Вот этот. И следующий. И ещё один. Всё остальное — иллюзия.

Мария подняла на неё взгляд, и в её голубых глазах отразилось что-то неуловимое — то ли страх, то ли надежда.

— А если я всё испорчу?

— Если испортишь, — Вероника улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то древнее, мудрое, — мы просто возьмём ещё одно печенье и придумаем новый план.

За окном зажглись первые фонари, их свет пробивался сквозь занавески, рисуя на столе причудливые узоры. Кухня наполнилась тихими звуками: шёпот ветра за окном, редкое позвякивание посуды. В этом пространстве, окутанном мягким светом и ароматом чая, время словно остановилось, оставив двух женщин наедине с их разговором, их сомнениями и их хрупкой, но такой настоящей связью.

— Я подумаю… — произнесла рассеянно Мария, словно вынырнув из глубин собственных мыслей. — Может, ты и права. Вообще‑то будет девять человек вместе с нами… Наташа с Колей, Денис, Дашка, ты, я… А, Иринка моя со своим хахалем очередным.

Вероника едва заметно улыбнулась, и в её глазах проскользнула тень иронии.

— Это восемь, — мягко поправила она. — Девятый кто?

Маруська опустила взгляд на скатерть с выцветшим цветочным узором, будто изучала каждый завиток вышивки. На её губах заиграла лукавая улыбка — та самая, с которой она обычно затевала очередную авантюру.

— Слушай, Ник, погадай мне, а?

— Говори, кто девятый! — Вероника изобразила строгость, но в голосе звучала лёгкая насмешка. Затем добавила: — Ты знаешь, я по пятницам не гадаю.

В воздухе повисла едва уловимая напряжённость. Мария знала: за шутливым отказом скрывалось нечто большее. Вероника терпеть не могла все эти мистические ритуалы. Но если уж бралась «погадать», её слова обретали странную силу — не предсказание, не домысел, а пронзительная истина, от которой невозможно отмахнуться.

— Вот погадай, тогда скажу, — упрямо повторила Маруська, и в её тоне прорезалась обиженно-провокационная нотка. — Ну что тебе стоит? И вообще! — она сделала паузу, набирая воздух, — Я знаю, что ты Сашке гадала на прошлой неделе!

Вероника нахмурилась. В памяти всплыл тот вечер — бледное лицо Саши, дрожащие пальцы, сжимающие край стола. Сын болен. Не просто простуда или сломанная рука — что‑то глубже, темнее, что нельзя вылечить таблетками. Тогда её слова были не предсказанием, а костылём, за который можно ухватиться, чтобы не упасть в бездну отчаяния.

— У Саши сын болен, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Это другое. Ей нужна вера. Стимул бороться. А у вас у всех, как обычно, одни глупости на уме.

Мария закатила глаза, но в этом жесте не было злости — лишь усталая покорность. Она знала: сейчас начнётся лекция о поверхностности, о том, как люди цепляются за мишуру вместо того, чтобы заглянуть вглубь.

— Ну всё! — выдохнула она, проводя ладонью по скатерти. — Сейчас начнётся время нравоучений! Погадай уже! Ну пожалуйста‑пожалуйста!

— Ладно, — наконец сдалась она. — Но с условием. Сначала расскажешь, кто он.

Маруська захлопала в ладоши с детским восторгом, и в этом движении было столько искренности, что Вероника не смогла сдержать улыбки.

— Он к нам в отдел совсем недавно пришёл, — затараторила она, закатывая глаза, словно пытаясь запечатлеть в памяти его образ. — Та‑а‑акой… И сразу на меня внимание обратил! Вот Николаева из отдела продаж к нему и так, и эдак, а он меня на обед пригласил! А потом ещё два раза. А когда отчёт делали, мы с ним до ночи в офисе… Ну… Ты понимаешь, да? И вот я говорю ему, мол, день рождения. Сразу согласился!

Её голос звенел, как натянутая струна, а в глазах горел огонь, который бывает только у тех, кто находится в предвкушении грядущего счастья.

— Зовут-то принца как? — усмехнулась Вероника, и в этой усмешке не было насмешки — лишь тёплое, почти сестринское участие.

— Антон, — ответила Мария с таким видом, будто это имя само по себе объясняло всё на свете.

Вечер уже накрыл город плотным покрывалом сумерек. Воздух, ещё хранивший дневное тепло, пропитался запахами остывающего асфальта, увядающих листьев и далёких уличных кафе, где догорали последние угли в мангалах. На втором этаже, за стеклянной дверью балкона, фигуры девушек вырисовывались силуэтами на фоне мерцающих огней. Фонари, расположенные ровно на уровне их балкона, заливали пространство желтоватым светом, превращая перила в размытую границу между миром людей и ночной бездной. Где‑то внизу шуршали шины по мокрому после вечернего дождя асфальту, доносились приглушённые голоса прохожих, звон трамвая на перекрёстке — всё это сливалось в монотонный гул, который лишь подчёркивал тишину между двумя женщинами.

Мария не удивлялась причудам подруги. Вероника никогда не играла в дешёвые мистические игры — ни карт, ни кофейной гущи, ни загадочных рун. Её способы «видеть» лежали за гранью обыденного понимания.

Вероника усадила Марию на старую деревянную табуретку, которую вытащила из‑за двери. Сама достала из кармана джинсовки пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой — пламя на миг осветило её лицо, высветив резкие черты и фиолетовый отблеск в глазах. Она затянулась, выпустила дым в прохладное вечернее небо и замерла, опершись о перила. Взгляд её скользил по огням города, будто считывал невидимые знаки, зашифрованные в хаотичном мерцании фонарей.

Тишина растягивалась, как тягучая смола. Мария сидела, сложив руки на коленях, словно школьница перед строгим учителем. Она чувствовала, как прохладный воздух пробирается под свитер, как пульсирует вена на запястье — то ли от волнения, то ли от ритма ночного города, проникающего под кожу. Минуты через три Вероника выбросила сигарету. Огонёк прочертил дугу в темноте, на мгновение вспыхнул ярче, прежде чем раствориться в черноте асфальта внизу. Она опустилась на корточки перед Марией, её глаза оказались на одном уровне с глазами подруги. Взгляд — острый, будто лезвие, проникающий вглубь, минуя все защитные барьеры. Она взяла руки Марии в свои. Пальцы Вероники были холодными, почти ледяными, и от этого прикосновения по спине Марии пробежал холодок.

— Тебе беспокойно? — голос Вероники звучал ровно, без эмоций, словно она констатировала факт, известный только ей.

Мария кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло сжалось, будто кто‑то невидимый сдавил его пальцами.

— Вот как ты думаешь, — продолжила Вероника, не отводя взгляда, — мужчина в тридцать пять лет, с приличной должностью, машиной, квартирой… — она запнулась, будто наткнулась на невидимую преграду, — собакой… Может ли такой человек вот так, с первого взгляда, влюбиться?

Мария хотела было задуматься, но Вероника не дала ей времени на размышления.

— Рациональный ум допускает мимолетное увлечение. Но чтобы рассматривать тебя как спутницу… Прости, Мария, но он не видит в тебе таких ресурсов.

Слова упали, как камни в колодец. Мария почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло, будто тонкая нить, на которой держалось её хрупкое спокойствие, начала рваться. Она сжала пальцы подруги, будто пытаясь ухватиться за реальность, но ощущение пустоты уже расползалось по телу.

— Что же мне нужно сделать? Вернее, что мне ему сказать? — прошептала она, и голос её звучал так тихо, что растворялся в шуме города. Холодок пробежал вдоль позвоночника, волосы на затылке встали дыбом, будто предупреждая о чём‑то.

— Да ничего особенного, — Вероника пожала плечами, её движения были размеренными. — Просто почаще спрашивай, что он собирается делать завтра. Можешь спросить про послезавтра, но не более того. Дальше послезавтра не лезь. И не пройдёт и недели, как многое прояснится. И ещё… — она сделала паузу, и в этой паузе сгустилась тяжесть, — воспринимай всё как можно спокойнее. Не руби с плеча. На первый взгляд многое в его жизни вызывает шок, но это только поверхностное мнение.

Вероника встала, её тень на мгновение слилась с темнотой ночи. Она снова облокотилась о перила, глядя вдаль, будто там, за огнями города, скрывался ответ на все вопросы. Мария всё ещё смотрела на неё, взгляд её был полон невысказанных вопросов, но слова застряли в горле, как острые осколки.

— Это всё, Маруся, — наконец произнесла Вероника, её голос звучал почти буднично. — Пойдём лучше кино посмотрим. Смешное.

Мария словно очнулась от транса. Она медленно поднялась с табуретки, ноги слегка дрожали, будто после долгого стояния на краю пропасти. Она подошла к Веронике, встала рядом, глядя на огни города, которые теперь казались ей не такими дружелюбными, а скорее, равнодушными свидетелями её внутреннего хаоса.

Ветер усилился, принёс с собой запах дождя и далёких грозовых туч. Где‑то вдали прогремел гром, но ни одна капля ещё не упала на землю. Город продолжал жить своей жизнью, не замечая маленькой драмы, разыгравшейся на балконе второго этажа.