Бал в особняке князей Орловых был искусственным раем, сотканным из света, звона хрусталя и гула голосов. Тысячи свечей плавили воск, борясь с декабрьской тьмой за окнами, где на стеклах буйствовали узоры из ледяных цветов. Воздух был густым коктейлем из аромата хвои, шампанского и дорогих духов - сладковатый, дурманящий, обволакивающий. Казалось, сама зима, обиженная таким пренебрежением к своим морозным прелестям, заглядывала в эти окна, но проникнуть за них не могла.

Капитан Матвей Волков, отстраненный и недвижимый, стоял в тени под галереей, где музыканты настраивали инструменты. Его темный, строгий мундир Тайной полиции был диссонансом в этой симфонии цвета и беззаботности. Он не был гостем. Он был диагностом, пришедшим на осмотр пышного, но уже подгнивающего организма столичного общества.

- Капитан Волков, - к нему подошел, слегка покачиваясь, упитанный мужчина в бархатном камзоле, с лицом, раскрасневшимся от жара залов и выпитого. - А вас-то какими судьбами? Неужто и на балах Тайная полиция ищет крамолу? Или, быть может, решили наконец развеяться?

Матвей медленно перевел на него холодный, взвешивающий взгляд, заставив барона невольно поежиться.

- Общественная безопасность, барон, - голос его был ровным и глухим, как стук каблука по мрамору в пустом зале. - Она, как воздух. Ее не замечают, пока она есть. А на балах, как известно, люди бывают особенно… откровенны. Расслабляются. Позволяют себе лишнее.

Барон фыркнул, пытаясь сохранить фамильярный тон, но под этим проницательным, все видящим взглядом его улыбка потухла, стала неестественной.

- Ну, уж у нас-то, в доме Орловых… - начал он, но не закончил, махнул рукой и поспешно ретировался к более легкому и веселому обществу.

Волков снова погрузился в свое наблюдение. Его собственная магия, холодный и точный инструмент инквизитора, была настроена на тончайшие вибрации эфира. Он читал их, как книгу: вот легкое, фоновое колдовство, подправляющее увядшую розу в прическе молодой графини; вот сдержанная сила, которой бретер-поручик усиливает свою реакцию, ловя взгляд соперника; вот глухой гул защитных чар на фамильных бриллиантах пожилой княгини. Все это было привычно, разрешено, узаконено. Светский шепот магии. Но он искал крик, фальшивую, дикую ноту в этом отлаженном оркестре.

И вот его взгляд, скользящий по пестрой толпе, наткнулся на нее и замер. Ее представили, как дальнюю родственницу из провинции, мадемуазель Элиану. Платье цвета серебристого льда, пепельные волосы, уложенные по последней столичной моде. Со стороны - просто еще одна прелестная девица, надеющаяся на выгодную партию. Но что-то было не так. Ее движения, при всей их плавности, были слишком осторожны, слишком экономны. Каждый шаг, каждый кивок, каждую улыбку она словно просчитывала заранее, как шахматист, передвигающий фигуру. И глаза… Серые, как зимнее небо перед метелью, они не излучали ни кокетства, ни радости. В них была звериная, настороженная внимательность. Она несла свою светскую маску, как щит, и Волкову, знатоку человеческих душ, смертельно захотелось этот щит сорвать.

К ней уже подошел молодой офицер, разгоряченный вином, танцами и собственной удалью.

- Мадемуазель Элиана, не откажите в удовольствии! Следующая кадриль… ваша. Умоляю!

Девушка улыбнулась, подобрав нужную степень учтивости и легкой отстраненности. Но ее глаза остались холодными и неподвижными, словно озеро подо льдом.

- Вы чрезвычайно любезны, поручик, но я, боюсь, еще не вполне освоила все хитрости столичных танцев. Не хотелось бы смутить вас своей неловкостью и наступить на шпору.

- Помилуйте! Да я счел бы это за честь! Позвольте тогда хотя бы принести вам бокал шампанского? Оно сегодня превосходное!

- В наших краях, поручик, есть поверье, - ее голос прозвучал вдруг тише, с легким, странным акцентом, который делал его мелодичным и колючим одновременно, - что вино нужно или пить до дна, или не прикасаться вовсе. Я не плююсь вином. Но сейчас… нет, благодарю вас.

Офицер замер с глупой, застывшей улыбкой, не понимая, шутка ли это, оскорбление или просто странность провинциалки. Элиана же мягко, но недвусмысленно отвернулась, и ее взгляд, сорвавшись с поводка светскости, устремился в темноту за окном, в ту самую, скованную морозом ночь, которую так старательно игнорировали все присутствующие. В этой мгновенной перемене Волков увидел все: бездонную тоску, сжатую пружину силы и щемящее одиночество. Ее пальцы сжали ручку веера так, что тонкие костяные пластинки хрустнули, грозя сломаться.

Играть перестали. На смену бодрым ритмам полонеза и мазурки пришли первые, меланхоличные и протяжные ноты старинного северного вальса. Элиана замерла, слушая их, словно зачарованная. Потом, повинуясь неведомой силе, гораздо более мощной, чем законы светского приличия, она медленно, как лунатик, вышла на пустующую паркетную площадку в центре зала. Шепот удивления и любопытства пополз по залу.

Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, грудью, полной морозного воздуха далеких лесов. И начала танец.

Это не был ни один из известных столичных танцев. Движения ее были плавными, струящимися, полными странной, первозданной грации. Она не танцевала под музыку - она танцевала музыку, являлась ее зримым воплощением. Она парила, словно невесомая снежинка в водовороте ветра, ее платье переливалось холодным сиянием. Зал замер, завороженный этой немой поэзией движения. Но капитан Волков выпрямился во весь рост. Его собственная магия, доселе спокойная, взволновалась и зазвенела, как натянутая струна. Он почувствовал не просто искажение. Он почувствовал бурю. Нарастающий вихрь.

Элиана взмахнула рукой, изящно и широко, и в такт ее движению в воздухе, на уровне ее ладони, вспыхнула крошечная, ослепительно сложная снежинка. Она не таяла, а медленно вращалась, переливаясь всеми цветами радуги, отливая перламутром и серебром.

- Боже мой! - воскликнула какая-то дама, прижав веер к груди. – Вы видели? Как она это делает?

Второй взмах - и еще с десяток. Третий - и вот уже вокруг танцующей девушки закружился, сверкая, целый рой живых, сияющих снежинок. Они сплетались в причудливые узоры, повинуясь воле танцовщицы: то собирались в сверкающую диадему у нее на челе, то вытягивались в мерцающий, невесомый шлейф, то смыкались в прозрачную, ажурную сферу, внутри которой она парила, как дух зимы, как повелительница вьюг. Воздух вокруг нее стал холоднее, запахло свежестью, хрустальной чистотой и далекими, не тронутыми человеком снегами.

- Великолепно! Ничего подобного не видел! - прошептал кто-то рядом с Волковым, и в его голосе было неподдельное восхищение.

- Колдовство, - беззвучно, одними губами, произнес капитан, не отрывая от нее взгляда. – Чистое. Дикое. Стихийное. Никакого контроля.

Он видел не красоту. Он видел силу, не скованную имперскими договорами, не вписанную в реестры Палаты Магов, не обремененную лицензиями. Силу, которая была такой же древней и неукротимой, как сама природа. Силу, за которую его предшественники столетиями отправляли людей на костер.

Когда последняя нота вальса растаяла в воздухе, словно одна из тех волшебных снежинок, Элиана замерла в центре зала, дыша тяжело, ее грусть и тоска по дому, казалось, наконец нашли выход и покинули ее, оставив лишь опустошение. Снежинки, лишенные энергии ее воли, медленно таяли, оседая на паркет алмазной пылью, которая тут же испарялась. Зал взорвался аплодисментами, криками «браво!», восхищенным гулом.

Волков не аплодировал. Он медленно, не спеша, словно у него была вечность, пересек сияющий бальный зал. Толпа расступалась перед ним, как перед ледоколом, аплодисменты стихали по мере его продвижения, сменяясь настороженным шепотом. Внезапно воцарилась тишина, полная недоумения.

Элиана увидела его. Ее глаза, еще секунду назад сиявшие от высвобожденной магии и печали, расширились, в них вспыхнул чистый, животный ужас узнавания. Она отступила на шаг, инстинктивно втянув голову в плечи, как заяц перед рыскающим по лесу волком.

- Мадемуазель Элиана, - его голос был тихим, ровным, но в гробовой тишине он прозвучал громче пушечного залпа. - Потрясающее исполнение. Я не видел ничего подобного даже при дворе Ее Величества в Снежных Садах. Такая сила, такая… естественность.

- Капитан… Волков, - она вынудила его имя сквозь сжатые, почти белые губы. Ее руки дрожали. - Вы… слишком любезны. Это всего лишь старый, забытый provincial танец. Просто фокус.

- О, не скромничайте, - он остановился в двух шагах от нее, его взгляд скользнул по последним тающим в воздухе кристалликам инея. - Это нечто гораздо большее. Я бы сказал… elemental. Неуправляемая магия стихии. Позвольте предложить вам следующую партию, - он сделал небольшую, ироничную паузу. - Мне кажется, нам есть что обсудить. Наедине.

Он протянул руку. Не для поцелуя. Это был жест, не терпящий отказа. Жест власти. Жест охотника, нашедшего свою дичь.

Она посмотрела на его протянутую руку в темной перчатке, потом снова в его лицо - холодное, непроницаемое, с глазами, в которых читался лишь безжалостный приговор. В ее глазах бушевала метель - страх, гнев, отчаяние.

- У меня есть выбор? - тихо спросила она, и в ее голосе послышались те самые северные переливы, которые она так старательно скрывала.

- Выбор, мадемуазель, - так же тихо, почти интимно, ответил Волков, - есть всегда. Просто последствия у каждого выбора – разные. Иногда разговор в кабинете предпочтительнее казни на площади. Иногда.

Медленно, словно делая шаг к эшафоту, она оторвалась от места и положила свои холодные, тонкие пальцы на его грубую кожаную перчатку. Казалось, даже воздух содрогнулся от этого прикосновения. Лед прикоснулся к стали. Бал был окончен. Начиналась охота.