Высокие белые облака плыли над Москвой, обнажая в разрывах яркое солнце и голубое небо. Свет и тени чередой набегали на крыши громадного города. Мутные ручьи струились по обочинам булыжных мостовых. Хлюпало на тротуарах, капало с крыш. Пришла весна...

— Пожалуйста, Алексей Петрович вас ждет, — приветливо сказала секретарша.

Владимир Иванович Морозов оторвал взгляд от окна, встал и через приемную прошел в кабинет директора Института редких элементов. Навстречу ему из-за большого письменного стола поднялся академик Успенский. Его худое удлиненное лицо показалось Морозову строгим.

— Здравствуйте! Рад с вами встретиться. Прошу садиться, — произнес Успенский, крепко пожимая руку.

Морозов сел в удобное кожаное кресло. Сколько таких кресел, затертых до дыр, ободранных, повидал он за годы гражданской войны.

— Простите, что вы кончали? — осведомился Успенский, пытливо глядя на него через очки.

— Петербургский политехнический институт, — ответил Морозов.

— Давно?

— Перед самой войной.

— А у кого слушали курс?

Морозов назвал. Все это были достойные люди, уважаемые ученые. Успенский удовлетворенно кивнул головой.

— В экспедициях участвовали? — продолжал он расспрашивать.

— Да, работал в поисковых партиях на Урале и в Западной Сибири.

— Воевали? — поинтересовался академик.

— Почти шесть лет, — подтвердил Морозов. — Ушел на мировую, а вернулся с гражданской.

Из скромности он не добавил — красным командиром.

— Шесть лет, — задумчиво произнес Успенский, поглаживая бороду. И энергично пристукнул кулаком. — Но ничего, догоним!

Он поднялся из-за стола.

— Мне рекомендовали вас как молодого энтузиаста — искателя руд. — Он остановился перед собеседником. — Вижу, что вы не так уж молоды, как я думал, но это, право же, не помеха. Скажите, вы когда-нибудь видели радий?

— Нет, не довелось, — развел руками Морозов.

— Ну-с, пойдемте, — пригласил ученый.

Высокий, слегка сутулый, он стремительно шагал по коридорам, быстро спускался с лестниц, так что Морозов и сопровождавший их представитель финансовых органов с трудом поспевали за стариком. Морозов подумал, что Успенский остановится на первом этаже, но тот решительно двинулся вниз, в подвал.

Металлическая решетчатая дверь преградила им вход. Успенский открыл ее, и они очутились в тускло освещенном коридоре. В конце его виднелась глухая железная дверь. Загремели замки, и ученый приглашающе распахнул дверь в небольшую камеру с толстыми бетонными стенами. Прежде чем дверь за ними захлопнулась, Морозов успел разглядеть сейф, стоящий у стены.

В полной темноте бежали секунды. И вдруг Морозов увидел несколько светящихся на разном уровне полосок, словно зависших в пустоте. Странным неземным светом светились они...

Вспыхнуло электричество, и видение исчезло. На полках раскрытого сейфа в свинцовых коробочках с откинутыми крышками лежали маленькие стеклянные трубки, запаянные с концов. Успенский осторожно извлек из футляра одну такую трубочку.

— Это хлористый радий, — пояснил он, пересыпая в трубке белые иголочки кристаллов. — В таком виде радий обычно извлекают из руд. А это металлический радий, — продолжал ученый, показывая другую трубочку с блестящими серебристыми крупинками. — Получают его путем электролиза, пропуская через расплавленную соль радия электрический ток.

Морозов бережно принял трубочку, чтобы получше рассмотреть редкостный элемент.

— Между прочим, один грамм радия стоит до двухсот тысяч рублей золотом, — заметил сопровождающий.

Морозов сделал шутливое движение, словно собираясь сунуть трубочку в карман.

— Осторожней, — улыбнулся Успенский, — вспомните Анри Беккереля. Он вот так же однажды сунул трубочку с солью радия в жилетный карман, а потом на груди у него образовалась язва как от ожога.

Когда они вернулись в кабинет, ученый подвел своего собеседника к одному из стеклянных шкафов с минералами.

— В этом шкафу хранятся образцы радиевых руд, — сказал Успенский, попеременно доставая их с полки. — Вот эта, похожая на смолу, — знаменитая руда из Яхимова в Чехословакии. До войны она была единственным в мире источником получения радия. Но за последние годы открыты новые крупные месторождения. Вот, например, образец радиевой руды из Бельгийского Конго, а этот минерал добыт в районе Большого Медвежьего озера в Канаде... А сейчас, — передал он Морозову один из образцов, — вы держите радиевую руду из штата Колорадо в Северной Америке.

Морозов повертел в руках увесистый кусок руды, на землистой поверхности которой желтели частые яркие точки.

— А теперь, — предложил ученый, — сравните руду, которая у вас в руках, вот с этим минералом...

И он протянул Морозову кусок известняка, усыпанный мелкими ярко-желтыми крапинками. Никакой разницы между двумя кусками Владимир Иванович не заметил.

— Ну-с, вот мы и подошли с вами к делу, — улыбнулся Успенский. — Это образец отечественной радиевой руды, привезенной из Средней Азии, точнее из Южной Ферганы, и условно названный ферганитом.

Он подошел к большой, во всю стену, карте и указкой очертил район предполагаемого залегания руды.

— К сожалению, — признался Успенский, — это почти все, что мы пока знаем о месторождении.

Он задумался, рассеянно поглядывая на карту. Морозов терпеливо ждал.

— Итак, — оживился Успенский, — начало этой истории относится к концу прошлого века, когда Среднеазиатская железная дорога прошла через Ферганскую область и там появились предприимчивые люди, занимавшиеся поисками полезных ископаемых. Один из них, топограф Стрешнев, и нашел — говорят, с помощью местных жителей — месторождение ферганита. И даже сделал заявку в Туркестанское окружное горное управление. Сам Стрешнев определить точный состав найденных минералов не мог, поэтому приехал в Петербург и вручил часть образцов профессору Горного института Бергману, который и определил в них богатое содержание радия.

На заседании Петербургского минералогического общества в середине 1913 года Бергман сообщал: «До сих пор радиевые соединения встречались в России как величайшая редкость... Минералы, доставленные Стрешневым, в научном и практическом отношении представляют большой интерес как богатая радиевая руда, если только само месторождение имеет хоть мало-мальски значительные размеры».

Между тем Стрешнев, получив результаты анализов, начал действовать. В Ташкенте он познакомился с горным инженером Смирновым и предложил тому основать общество по добыче редких металлов.

Одновременно Стрешнев попытался привлечь к изучению туркестанского радиевого сырья иностранных ученых. По имеющимся сведениям, повышенный интерес к ферганской руде проявили определенные круги в Германии. Вполне возможно, что русский радий в конце концов попал бы в иностранные руки, как это раньше не раз случалось с нашим национальным достоянием. Но... началась мировая война, и все дело заглохло.

— И вот теперь, — продолжал Успенский, — нам предстоит заново открыть это месторождение и использовать его богатства на благо народа. К сожалению, как я уже говорил, нам мало что удалось узнать. Главный герой этой истории во время войны был призван на военную службу, впоследствии активно участвовал в белом движении и, по достоверным сведениям, погиб в двадцатом году при отступлении Врангеля из Крыма. Бумаги Стрешнева, по всей вероятности, тоже не сохранились. Годом раньше в Петрограде от тифа умер профессор Бергман...

— Совершенно неожиданно, — встрепенулся ученый, — нам удалось разыскать инженера Смирнова! Он теперь живет в Фергане и работает в управлении местных нефтяных промыслов. Мы тотчас послали ему запрос, но его ответ, увы, оказался неутешительным. Действительно, писал он, незадолго до войны к нему обратился некий Стрешнев с предложением организовать совместное предприятие по добыче редких металлов. Однако, ознакомившись с результатами анализов, он, Смирнов, отказался, потому что не нашел выгодным разрабатывать месторождение на тогдашней колониальной окраине России. Кроме того, он не был уверен, что добытое сырье потребуется внутри страны, а помогать Германии, традиционному врагу России, Смирнов не хотел.

— Патриот, — неопределенно заметил Морозов.

— Все это похоже на правду, — пожал плечами Успенский. — Что же касается главного вопроса — расположения месторождения, то Смирнов ответил, что оно ему осталось неизвестным, потому что Стрешнев, человек осторожный и недоверчивый, соглашался его раскрыть только после формального заключения договора. Во всяком случае, сообщает Смирнов, это должна быть зона Ферганского и Алайского хребтов, прилегающих к Ферганской котловине.

Морозов повел глазами по карте и чуть заметно качнул головой.

— Да, весьма неопределенно, — согласился с ним ученый. — Но на основании косвенных сведений нам все же удалось ограничить район поисков отрогами Алайского хребта.

— А как же заявка? — спросил Морозов. — Вы говорили, что Стрешнев подал заявку в окружное горное управление.

— Разумеется, мы прежде всего обратились в архив окружного горного управления, — кивнул Успенский. — Но, представьте, заявки там не оказалось, она исчезла. Нет, вы не подумайте, пропали или, вернее, были украдены многие материалы архива: и заявки, и сведения о произведенных разведках полезных ископаемых, и планы отводов под разработку месторождений. Как полагают, все они были похищены во время национализации горной промышленности в Туркестане.

— Понятно, — сказал Морозов.

— Да, — согласился Успенский. Он помолчал. — Не скрою, прежде чем вас пригласить, я навел некоторые справки. И все, с кем я беседовал, отзывались о вас как о способном геологе и дельном человеке. Вот я от имени Академии наук и предлагаю вам отправиться во главе поисковой партии в Среднюю Азию и найти там месторождение ферганита. Более детально район поисков мы с вами определим на заседании Ученого совета института.

С минуту Морозов молчал.

— Ваше предложение я считаю очень интересным, просто заманчивым, — признался он наконец. — Но для его выполнения нужны специальные знания, которыми я, боюсь, не обладаю. Ведь я почти не занимался поисками радиоактивных элементов.

— Конечно, придется учиться, — подтвердил Успенский. — И не вам только — всем нам: громадная территория России едва только затронута исследованиями радиоактивных элементов. И здесь нам особенно нужен приток молодых сил — за ними будущее данной проблемы. Я убежден, — голос его звучал вдохновенно, — что в явлениях радиоактивности перед нами откроются источники энергии, в миллионы раз превышающие все рисовавшееся когда-либо воображению людей в этой области.