Кто мог бы его здесь потерять?

Кошелек из кожи усталого дерматина, какие я помнила с детства. У моей матери был такой, у бабушки, у кого только не было кошелька, набитого стертой мелочью.

Откуда он взялся, подумала я, наклоняясь и подбирая кошелек, и, кроме меня, никто его не заметил. Я нажала на тугой замочек, заглянула внутрь, перевернула, потрясла. Ни монетки, ни записки, лишь магия времени перенесла меня лет на сорок назад.

Мигающая лампа на потолке, сквозняк из щелей в окнах, две смены, заснеженный город, громыхающий обледеневший трамвай, белые фонари, безликий район стылых брежневских новостроек.

Красные галстуки, линейки, ненавистная школьная форма, охрипшие от крика учителя, двоечники, которых постоянно сажали за парты к отличникам, и спрашивали потом, кстати, с них.

Гулкие универмаги, обвешанные золотом продавщицы, мороженое за семь копеек, горячий багет, мандариновый Новый год.

Ручьи во дворах, запоздалый нежно-зеленый май, демонстрации, снова линейки, поделки мамам своими руками, хиленькие мимозы, «Арлекино» и «Феличита», соседка, играющая целый день на пианино.

«Дождик», цветы из поролона, «классики» на асфальте, четыре канала и фильмы, которые нельзя было пропустить.

Я сквозь туман ностальгии взглянула на стойку, где бармен сбивался с ног, но решила, что для кого-то кошелек дорог как память, и лучше отдать его на ресепшн.

И все-таки, кто мог бы его здесь потерять?

Крошечные отели называются «лоджи», постояльцы богаты до неприличия, английский у персонала желает лучшего. До половины неба поднимается стена белых гор. Туда идут смельчаки — или безумцы, и остаются в плену навечно.

Я не хочу хлестать судьбу, ко мне благосклонную, по щекам. Улыбайтесь, господа! Жизнь того стоит, даже когда ливень ломает планы и размытые восьмитысячники за окном кажутся пластиковой подделкой. Мир полон гармонии, даже когда за грохотом сингла очередной королевы чартов не разобрать живых голосов. Жизнь удивительна, несмотря на ведро, которое поставили в ресторане, потому что протекла крыша. Главное, чтобы эта самая крыша текла не у вас, господа.

Я выбила пальцами дробь по столу, сверкнуло кольцо — память о браке, и носила я его не оттого, что любила своего бывшего мужа, а потому что оно сразу давало понять, кто я.

Кошелек напомнил мне больше, чем я бы хотела.

— Нелепость ты такая! Одиннадцать лет, и все безрукая! — как наяву услышала я притворно-строгий голос матери, и сразу она переключилась на мою младшую сестру: — А ты неряха! Кто вас замуж возьмет?

«Замуж» было словом сакральным, мы росли изумительными хозяйками и наслаждались тем, что нам сызмальства доверяли и уборку, и штопку, и даже плиту. Мы создавали вокруг себя настоящую взрослую жизнь, меняли реальность простыми действиями. «Хорошая хозяйка из ничего сделает целых три блюда!» — уверяла мать и оказывалась права, а когда у меня из пяти картофелин выходили драники, салат и суп, мне казалось, что я не меньше чем фея.

Я мечтала не о замужестве как о некой цели, а о собственном доме и огромной дружной семье, и чтобы не меньше пяти детей, а еще — о жаркой, загадочной кухне кафе или ресторана так, как другие девочки грезят о закулисье. Я священнодействовала у плиты, в восторге заранее от того, как будут рады родители и сестра, и воображала, что вот сейчас я приоткрою дверь и украдкой выгляну в зал, где надушенная знаменитость с нетерпением ждет заказ.

Стоит ли говорить, что рестораны я видела только в кино? Наша семья была гордой и дружной, но бедной. Мать — нянечка в детском саду, отец — водитель автобуса. Он, конечно, вовсе не водителем должен был быть.

Мать однажды не вернулась домой — говорили, пошла через реку от остановки, лед еще не устоялся. Перепуганный вдовством отец сбросил сироток на бабушку и сбежал к женщине поспокойней и помоложе, а я намотала себе на ус тщету социальных стереотипов.

Нашего отца, своего единственного сына, женившегося когда-то на «залетевшей лимитчице», бабушка не поминала ни добрым словом, ни плохим. Он существовал, платил алименты, а из «приблудышей» прямая, как палка, бабушка усердно лепила «интеллигентных людей». Делала она это самозабвенно, превращая нашу жизнь в накрахмаленный ад. Мне доставалось особо — это я своим появлением на свет вынудила будущего маэстро бросить консерваторию, как я могла.

Бабушкина квартира была уставлена священными вазочками, сервизами, статуэтками, под которыми красовались кружевные салфеточки. Мы задыхались от ковров, царапали щеки о негнущиеся наволочки. Супы, закрутки, пельмени, шитье и штопка сменились на подобающую девочкам из приличной семьи музыкалку. Завтрак, обед и ужин превратились чванливые ритуалы, три раза в год мы перемывали весь фаянс и фарфор, и я возненавидела праздники и каникулы. В комиссионных магазинах «выбрасывали» никому не нужную хрустальную муть, и затемно мы втроем вставали в конец длинной очереди. Ни криков, ни ругани, одни надменные лица, но в давке за тощенькими цыплятами в универмаге было больше жизни, чем в замерших дамах в тяжелых каракулевых шубах.

— Это все вам останется! — благоговейно шипела бабушка, выставляя, не дыша, очередную бесполезную статуэтку. В серванте давно не хватало места. — Это ваше приданое! Мать у вас деревенщина, что с нее взять! Вся кровь по отцу, из вас выйдет путное.

Путное не получилось. В одно такое стояние у меня заболел живот, вызвали скорую, определили аппендицит. Бабушка была на работе, Маришка осталась в очереди одна, и ее закономерно забрали в детскую комнату — растерянный девятилетний ребенок возле комиссионного магазина дружинникам не понравился.

Дело замяли, но я была в бешенстве. Едва выйдя из больницы, я забрала документы из школы и устроилась кем сумела — уборщицей в бывший НИИ. Бушевал тополиный июль девяносто второго, вместе со мной возили тряпками по этажам бывшие научные сотрудники, нас обходили по широкой дуге деловые товарищи с бычьими шеями и кожаными борсетками. «Уборщица — такая же нужная профессия, как и любая другая», — заметила я, глядя, как бабушка достает валерьянку и залпом пьет.

В пятнадцать лет я точно знала, что люди умеют притворяться.

Детские мечты растаяли, но бытовая магия оказалась волшебством. Нет, на мне не женился миллиардер в малиновом пиджаке, зато он заметил, что мой участок сияет чистотой. И раз в неделю меня забирала огромная черная машина и везла в пригородный поселок, где я под удивленным взглядом скучающей жены миллиардера наводила порядок в особняке. К жене приходили такие же тоскующие подруги, ахали и заманивали к себе, и вот я уже оставила свой техникум ради стабильного заработка в твердой валюте.

Часть денег, полученных за уборку домов богачей, я заботливо складывала, а часть меняла на быстро обесценивающиеся рубли и в свободные дни бегала по рынкам и магазинам. Чудесных средств для чистки и мытья на прилавках появлялось все больше, я экспериментировала, находила всему новое применение. Один из владельцев особняков проникся моими опытами настолько, что подсуетился и открыл бизнес по импорту бытовой химии, а мне дал в конверте тысячу долларов — за идею.

Совершеннолетие я отметила визитом к важному, как индюк, юристу: он занялся оформлением покупки «однушки» в спальном районе, вопросами опеки над сестрой и регистрацией моей собственной фирмы.

— Яблоко от яблони, — простонала бабушка, картинно ломая руки и закатывая глаза. Актерство у нее всегда было паршивым. — Видеть вас, голодранок, не хочу. И ничего не получите. Вон отсюда.

Спектакль был для сотрудницы опеки, и на нее он впечатления не произвел. Я напоследок хлопнула дверью, понадеявшись, что бесценная тарелка сорвется со стены.

Маришка схватила судьбу за хвост, вышла замуж за веселого одноклассника Лешку и родила одного за другим троих детей. Вихрастый Лешка с годами превратился в Алексея Ильича, владельца фирмы по аренде строительной техники, Маришка — в Марину Сергеевну, многодетную мать и грозу всех школ и секций в ближайшем квартале, а я — в Александру Сергеевну, владелицу федеральной сети клининговых компаний. Между рождениями племянников, конференциями, открытием новых офисов, перелетами по миру и собственными днями рождения я исхитрилась окончить-таки и техникум, и экономический факультет, но дипломы если и обнаруживала среди документов, то вертела в руках, усиленно вспоминая, что это и куда мне это девать.

Сестра отправилась на седьмые роды, бабушке поставили диагноз «Альцгеймер». В минуты просветления она решила взять реванш и напустила на нас с сестрой опеку, я, не вступая в переговоры, дала указание найти пансионат, к вящей радости сводной сестры по отцу, после развода ютившейся с двумя малышами на съемной квартире. Жалостливые и обвиняющие взгляды решения моего не изменили. Болезненные пинки по спине, стояние в очередях и презрительно оттопыренную на «деревенщину» губу я не забыла даже спустя двадцать лет.

Сводной сестре и племяшкам я оплатила два месяца в отеле в Геленджике, торжественно вынесла «приданое» на помойку и сделала в ковровой бабушкиной квартире современный ремонт. Таким образом мы все оказались в расчете.

Я стиснула кошелек в руках и положила его на стол. После короткой паузы вновь грянула музыка, молодежь повскакивала из-за столиков и отправилась танцевать. Дождь все так же стучал в окно, но за динамиками его не было слышно, и он бесился, словно ему не хватало того, что он поломал все наши планы и лишил всех такого привычного удовольствия, как вайфай.

Стоило выбрать другое время для поездки в Непал, но в сезон восхождений придется драться за каждый номер с миллиардерами, которым не терпится как можно скорее осчастливить наследством родню.

Я тоже миллиардер, только жить я хочу долго и счастливо.

Официантка поставила передо мной тарелку с теплыми баклажанами и пармезаном, я дружелюбно кивнула, сунула смартфон в карман спортивной жилетки, взялась за вилку и посмотрела на блюдо, которое вдруг пропало вместе со всем, что было на столе. Музыка оборвалась, и редкие пока еще крики заглушил грохот, будто планета спятила.

Я вскочила, зачем-то схватив кошелек. Землетрясение? Оно было в этих краях совсем недавно, почему я не вспомнила о нем, когда покупала билет! Свет мерцал, треск стоял оглушительный, все бежали к выходу, кусками валилась крыша и в прорехи плескалась вода.

Я увернулась от крупного обломка, свет погас. Я запнулась и поскользнулась, нога неуправляемо поехала в сторону. Я сейчас рухну на пол, и все, я расшибусь об обломки, на меня налетит кто-нибудь, что-нибудь упадет мне на голову, и конец. Я сжимала кошелек и думала — лучше быстро. Люди внезапно смертны, почему, черт возьми, внезапно смертна я?

До фанатизма я любила жизнь, я не хотела, чтобы все закончилось как-то так.

Бесконечно долго я цеплялась за острые, словно стеклянные, края ускользающего бытия. Смерть, уставшая ждать альпинистский сезон, влетела под крышу фешенебельного отеля и собирала жатву. Меня она оставила напоследок и молотила в жерновах, обстреливала осколками, и то ли я была мокрая от ливня, то ли в крови.

В итоге дура с косой милосердно швырнула меня на что-то мягкое и бережно спрятала от самой себя. Я лежала, поджав под себя ноги, и боялась вдохнуть полной грудью. Тело ощущалось чужим, что-то упрямо и приятно толкало меня изнутри в живот, и тишина стояла кладбищенская.

Я выпростала руку и попробовала нащупать смартфон. Жилетку сорвало, лонгслив был изодран в мелкие клочья, иначе я никак не могла объяснить, что мне подвернулось — тонкое, нежное, как кружева. В другой руке я так и стискивала кошелек, потому что мы за каким-то чертом стремимся сберечь самое бесполезное, когда бесполезно пытаться сохранить жизнь.

Но я жива. Искалечена, с кукушкой набекрень, но жива. Мир постепенно приобретал запахи — пахло, как в метро тридцатилетней давности, и к креозоту отчетливо примешивалась гарь. В глазах плясали красные пятна, и я не сразу сообразила, что это бархатная занавеска, я в нее странным образом замоталась, и если не выберусь, она меня и удушит. Тяжело дыша, списывая горелую вонь и толчки в живот на причуды помутненного разума, я начала выбираться.

Стены и потолок давили со всех сторон, звуки напоминали стон земли, я обожглась и что-то металлическое и отдернула руку, ноги подчинялись плохо, и, приказав себе не гадать, что с ними стало, я принялась выворачиваться из ловушки, и что-то цепко меня держало. Я молча дергалась, и получалось продвинуться вперед, пусть и не без усилий. Где-то недалеко так грохнуло, что показалось — я опять оглохла, а мой сплющенный гроб подпрыгнул.

Дезориентированная, я рванулась из капкана, пока он не захлопнулся, и мне на голову обрушились холодный ветер и ливень.

Да, ливень, так и должно быть. Ливень и рухнувший отель, все остальное — мое больное воображение, и это поправимо, современная психиатрия лечит и не такие состояния.

— Здесь огонь!

Голос показался мне детским. В лодже не было детей, нечего детям делать в месте, где взрослые люди надевают на себя высокогорную экипировку и начинают сознательно дергать смерть за усы. На крик я все-таки повернулась и увидела прямо перед собой красивое женское лицо с изумленно распахнутыми глазами.

— Аликс! Княжна Нина!

Нежный голос звучал в моей голове и отдавался болезненным эхом. Грохот снаружи повторился, но слабее. Я проползла мимо погибшей женщины, попробовала встать на колени и не смогла — места хватало и ноги были целы, но их путало что-то наподобие длинной юбки, а может, я опять замоталась в штору и стащить ее никак с себя не могу.

Если я не выберусь отсюда в ближайшие полминуты, угарный газ меня добьет. Вот эти крики, эти голоса, эти шторы — не то, что я слышу и вижу на самом деле, я умираю от удушья, счет на секунды. В ресторане было много людей, теперь все они жертвы, и я одна среди сотни тех, кому повезло выжить. Рассчитывать я могу исключительно на себя.

— Мама! Мамочка! Мама!

Кричал ребенок, маленький, лет пяти-шести, и кричал так отчаянно, будто прекрасно знал, что никто, кроме матери, ему не придет на помощь. И это были уже не галлюцинации.

— Мама!