Тишина обрушилась на дом, еще вчера здесь звенел смех, хлопала дверь, слышался быстрый топот ног по лестнице и доносился из спальни на втором этаже настойчивый ритм музыки, которую Алиса считала песнями «с настроением», а Элина — бессмысленным грохотом. Еще вчера этот дом был полон жизни, шума, суеты. Еще позавчера здесь жила семья. Пусть неполная, пусть состоящая лишь из нее и дочери, но все же семья. Теперь же осталась только она. Одна. И тишина.

Элина медленно прошлась по пустым комнатам, и ее шаги гулко отдавались в прихожей, словно она шла не по собственному паркету, а по мраморным плитам огромного и безлюдного музея. Музея ее собственной жизни. Вот на стене остался едва заметный след от постеров Алисы. Вот на полке в гостиной застыли в идеальном порядке книги, которые она так любила переставлять и перечитывать, а теперь до них вечно не доходили руки. Вот ее любимое кресло у камина, стоящее точно под углом в сорок пять градусов к окну, чтобы ловить вечерний свет. Все было на своих местах. Все было чисто, прибрано, стабильно. И невыносимо одиноко.

Она подошла к огромному панорамному окну, выходящему в сад. Ранняя осень лишь слегка тронула края кленов позолотой, но до листопада было еще далеко. Сад, еще недавно такой ухоженный, которым так гордился Сергей, теперь казался немного заброшенным, печальным. Как и она сама. Элина обняла себя за плечи, ощутив под пальцами дорогой, но старый и уже слегка потертый на локтях кашемировый свитер. Ей было пятьдесят два года, и сегодня утром, впервые за долгое время, она позволила себе не красить губы и не укладывать волосы. Зачем? Для кого? Смотреть на нее было некому.

Развод с Сергеем оформили полгода назад, но последние два года их брак был лишь формальностью, красивой обложкой для давно пустой и рассыпавшейся книги. Они научились мастерски избегать друг друга в стенах этого большого дома, превратившегося из семейного гнезда в элегантную, но бездушную гостиницу для двух чужих людей. Его отъезд был тихим, цивилизованным и окончательным. Он оставил ей дом, забрав лишь свои вещи и часть мебели из кабинета. И вот теперь, после того как Алиса уехала в университет в другой город, Элина осталась с этой тишиной один на один.

Она пыталась занять себя делами. Элина Михайловна была успешным, востребованным дизайнером интерьеров. У нее был свой вкус, своя клиентура, своя небольшая, но отлаженная студия. Сегодня был выходной, и она пыталась набросать эскизы для нового проекта — реконструкции старинной квартиры в центре, но линии не слушались, карандаш выскальзывал из пальцев, а мысли упрямо возвращались к одной и той же точке: «Что дальше?»

Весь ее мир, так тщательно ею же выстроенный, состоял из работы, дочери и бесконечных забот о доме. Теперь из этого треугольника осталась только работа. Дом превратился в скорлупу, а дочь выпорхнула в собственную жизнь. И Элина с ужасом понимала, что за эти годы она растеряла не только мужа, но и подруг, и увлечения, и самое главное — саму себя. Она стала Элей для Алисы, Элиной Михайловной для клиентов и… никем для самой себя.

К вечеру тоска сжала ее сердце такими ледяными тисками, что стало трудно дышать. Нужно было отвлечься. Что-то сделать. Решение пришло само собой — разобрать наконец вещи Алисы, оставшиеся после отъезда. Снести все в одну комнату, чтобы не напоминало о себе в каждом углу. Действие, движение, цель.

Она поднялась на второй этаж, в комнату дочери. Здесь еще пахло ее духами — легкими, цветочными. Элина принялась аккуратно складывать в коробки книги, сувениры с выпускного, мягкие игрушки, которые Алиса уже давно не признавала, но почему-то не выкидывала. Она работала методично, почти с исступлением, заглушая внутреннюю боль физическим действием.

И тогда, задвигая шкаф, чтобы достать коробку с зимними вещами, она увидела его. Небольшой, запыленный картонный конверт, завалившийся в щель между стенкой шкафа и комодом. Она потянула за него. Конверт порвался, и из него на паркет выскользнула старая фотография.

Элина замерла. Она медленно, будто боясь обжечься, наклонилась и подняла ее.

Это была их свадебная фотография. Не та большая, в резной раме, что много лет висела в гостиной и которую она убрала в день, когда Сергей забрал свои последние коробки. Это была маленькая, любительская, сделанная кем-то из гостей. Они с Сергеем стоят обнявшись, улыбаются в объектив. Ей двадцать пять, платье с рукавами-фонариками, прическа с завитками, которые тогда были в моде. Ему — двадцать семь, волосы густые и темные, глаза горят. Они смотрят друг на друга с такой безграничной верой, с такой безумной, окрыляющей любовью, что у нынешней Элины, стоящей в пустом доме с этой карточкой в руках, перехватило дыхание.

Куда все ушло? Куда подевались эти двое молодых, счастливых, полных надежд людей? Какой длинной и извилистой дорогой они шли, чтобы в конце концов прийти к молчаливым ужинам, к разговорам через адвокатов, к этой оглушающей тишине?

Она не сдержалась. По щекам покатились горячие, соленые слезы. Они текли тихо, без рыданий, без истерик. Это были слезы не сиюминутной боли, а глубокой, копившейся годами печали по всему утраченному — по любви, по доверию, по общим мечтам, по тому, кем они были когда-то и кем уже никогда не станут.

Элина опустилась на край кровати дочери, все еще сжимая в пальцах тот далекий, выцветший миг. Она плакала о своем прошедшем замужестве, о пустом гнезде, о своей внезапно наступившей ненужности. Она плакала над фотографией двух незнакомцев, которые когда-то были ею и им.

Тишина в доме впитывала ее слезы, не предлагая утешения. За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая комнату в сизые, печальные тона. Элина сидела так долго, пока слезы не иссякли сами собой, оставив после себя лишь ощущение пустоты и легкой, странной легкости, как будто она наконец-то смогла выдохнуть воздух, который годами задерживала в груди.

Она осторожно положила фотографию на комод. Возвращать ее в конверт не было смысла. Выкидывать — не поднималась рука. Это была часть ее жизни. Больная, ушедшая, но часть.

Спустившись вниз, Элина включила в гостиной свет и подошла к зеркалу. Из него на нее смотрела женщина с уставшим, помятым лицом, с заплаканными глазами, с сединой у висков, которую она так тщательно закрашивала каждые три недели. Женщина, стоящая на пороге неизвестности.

«Вот ты кто, — подумала она, глядя на свое отражение. — Элина Орлова. Пятьдесят два года. Дизайнер. Мать взрослой дочери. Разведенная женщина. И совершенно, абсолютно одна».

Тишина вокруг сгущалась, становясь почти осязаемой. Но теперь в ней было не только отчаяние. В ней зарождался крошечный, едва уловимый вопрос. Тихий, как шепот, но от этого не менее настойчивый.