Злата

Ладони слипаются от пота.

Судорожно сжимаю поднос, стараясь не смотреть на роскошные платья и дорогие костюмы. Здесь, в «Элизиуме», каждый вечер — испытание.

Я работаю в этом ресторане, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Учеба в Суриковском институте выжимает все соки, но приходится подрабатывать.

С родителями у меня… непростые отношения. Денег я у них не возьму. Потому что они презирают мою мечту стать художницей. Приходится справляться самой.

Шёпот, смех, звон хрусталя — всё это напоминает мне, что я здесь чужая. Чужая в своём дешёвом чёрном платье, в стоптанных балетках и с мечтой, которая кажется такой наивной среди этого блеска.

И такой далекой.

— Цветкова! Стол номер пять, новый заказ. Domaine de la Romanée-Conti, 1999. Не урони, оно стоит, как твоя годовая зарплата! Соберись!

Сердце колотится где-то в висках.

Я киваю управляющему, чувствуя, как подкашиваются ноги. Бутылка в руках кажется живой, готовой вот-вот выскользнуть.

Я делаю глубокий вдох и двигаюсь между столиков, повторяя про себя: «Только не уронить. Только не опозориться».

И тут я вижу его.

Он сидит вполоборота, его массивное кресло словно трон.

Широкие плечи в идеально сидящем тёмно-сером костюме, пронзительные холодные изумрудные глаза, изучающие винное меню. Этот мужчина излучает такую уверенную, спокойную силу, что воздух вокруг него кажется гуще.

Рядом с ним ослепительная блондинка, стройная, длинноногая. Она что-то говорит ему, томно касаясь его руки. Он слушает её с ленивой полуулыбкой, и мне почему-то кажется, что ему с ней скучно.

Замираю завороженная. Он невероятно красив. Я бы нарисовала его…

Мужчина поднимает взгляд.

Его глаза — зеленые, холодные, встречаются с моими. В них нет ни любопытства, ни интереса. Лишь быстрая, безразличная оценка. Так смотрят на предмет интерьера.

Ну да, конечно… вздыхаю.

И тут совершаю роковую ошибку.

Каблук предательски скользит по идеально полированному мрамору.

Мир замирает, дальше все словно в замедленной съемке.

Поднос вылетает из рук, бутылка описывает в воздухе трагическую дугу, и алое бургундское обрушивается на гостя. На его безупречный костюм, белоснежную рубашку.

Повисает тишина.

Я застываю, глядя на багровое пятно, растекающееся на его груди. Пахнет дорогим вином и тотальной катастрофой. Мне конец! Или уволят, или прибьют прямо тут!

— Боже мой! — визгливо вскрикивает блондинка, отскакивая, будто я пролила кислоту. — Что это за неуклюжая корова?! Антон! Немедленно уволить эту девчонку! Наберут по объявлению!

Управляющий Антон уже тут, бледный, с испариной на лбу. Он хватает меня за локоть, его пальцы впиваются в кожу.

— Мне… мне так жаль, я не знаю, как это… — пытаюсь вымолвить что-то, но язык не слушается.

— Виктор Александрович, приношу миллион извинений! Это чудовищная халатность! Она будет немедленно уволена! Разумеется, ресторан компенсирует…

Все смотрят на него. На Виктора Львова.

Он медленно, с какой-то хищной грацией поднимается. Тёмная влажная ткань обтягивает его мощный торс.

Он не смотрит на пятно.

Он смотрит на меня.

Его взгляд тяжёлый, пронизывающий. Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Во рту пересыхает. Жуть какая!

— Успокойся, Антон, — его голос низкий, бархатный, но в нём сталь. Он звучит тихо, но его слышит весь зал. — Отпусти её.

Его спутница фыркает. Управляющий замирает с открытым ртом.

Виктор Львов делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. От него пахнет не только вином. Пахнет дорогим парфюмом, властью и опасностью.

— Как вас зовут? — спрашивает он.

Я пытаюсь сглотнуть ком в горле.

— З-Злата.

— Злата, — произносит моё имя, и оно звучит как-то по-новому, словно Львов пробует его на вкус. — Вы знаете, сколько стоит это вино? А этот костюм?

Я молча качаю головой, чувствуя, как горят щёки. Хочу провалиться сквозь землю.

— Сумма, Злата, превышает ваш годовой заработок. Возможно, даже два или три.

В его холодных изумрудных глазах вспыхивает какой-то странный огонёк. Он видит мой ужас, моё унижение, и ему, кажется, это… интересно. Судорожно сглатываю.

— Увольнение — слишком простое наказание. Слишком лёгкий выход. У меня есть идея поинтереснее.

Он протягивает мне свой телефон. Чёрный, холодный, без единой царапины. Совершенно простой, без изысков.

— Занесите ваш адрес моему водителю, — его тон не терпит возражений. Это приказ. — Завтра в восемь утра вы приступаете к работе. На меня. Для покрытия долга. Не опоздайте. Я очень ценю пунктуальность.

Мир сужается до точки.

До этого телефона в его руке.

До его изумрудных глаз, в которых нет ни капли сомнения.

Всё во мне кричит «нет». Бежать. Защищаться.

Но я знаю, что он прав. Я никогда не смогу заплатить ему. И я вижу в его взгляде нечто, что говорит: бежать бесполезно.

Дрожащей рукой беру телефон. Его пальцы едва касаются моих, и по телу пробегает электрический разряд — смесь страха и чего-то ещё, тёплого и запретного.

— Хорошо, — выдыхаю, ненавидя себя за эту слабость.

Он едва заметно кивает, и в уголках его губ играет тень улыбки. Он уже отворачивается, снова становясь недосягаемым.

А я стою с его телефоном в руке, понимая, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И что «после» начинается завтра в восемь утра.