Зоя

- Мам, не начинай снова, - с хныком просит Алена. – Тебе что, удовольствие доставляет? Пап, ну скажи ей!

Федор только морщится и машет рукой: мол, ты же знаешь, бесполезно.

Я и сама не могу понять, зачем в тысячный раз завожу эту тему – тем более сейчас, когда мы на вокзале и до отправления «Сапсана» всего десять минут. Все решено, обговорено, обмусолено так, как даже Минька не обсасывает кости.

Да и что тут такого страшного? Девочка выросла и уезжает учиться в другой город. В Москву. Всего-то в Москву, каких-то четыре часа на поезде. А самолетом и вовсе полтора. В другой район дольше добираешься по пробкам. Не в Америку, не в Австралию. Не в Китай, как Денька. И даже не в Краснодар, как Макс. Будет приезжать на выходные... иногда. И мы всегда сможем приехать.

Или дело в том, что это Москва? Разве нормальные питерцы уезжают в Москву?

Да ладно, Зоя, уезжают. Не все же такие упоротые, как ты, родившиеся с жабрами, положительной реакцией Манту и уверенностью, что граница между миром и антимиром проходит по станции Бологое. Аленка так и сказала, когда выбирала из пяти вузов: Питер я люблю, но Москва мне подходит больше – по темпу и ритму.

Девчонке хочется свободы, добавил к этому Федор, не при ней, конечно. Большая семья – это хорошо, но быть в ней младшей... душновато. Поверь, я знаю.

Он тоже был младшим из трех братьев. И тоже приехал учиться в Питер из Саратова. А я у родителей одна. Из тех детей, которые выросли на продленке, несмотря на наличие бабушек-дедушек. Для меня свобода и самостоятельность были чем-то само собой разумеющимся, за них не требовалось бороться.

Когда родились Денька с Максом, мы с Федором еще учились. Не планировали, но так уж вышло. Я перевелась на заочку, получила диплом и устроилась на работу, когда им еще не исполнилось трех лет. Благо садик был прямо во дворе, а родители тогда жили в соседнем доме, могли подстраховать, если что.

И только я почувствовала себя человеком, а не замордованной бытом мамашей-наседкой, как снова здорово: две полоски. И ведь не были уже такими легкомысленными, как в студенческие годы, но известно, что стопроцентных способов предохранения не существует. Даже те, которые позиционируются как абсолютно надежные, иногда дают осечку.

Нашу осечку мы назвали Аленой. Носила я ее тяжело, родила с проблемами. Росла она слабенькой, без конца болела. Так и вышло, что тряслись над ней все: и мы с Федором, и бабушка с дедушкой, и братья, которые ее обожали.

Наша маленькая – так ее называли. А она сердилась.

Я не маленькая, я большая!

Ей хотелось самостоятельности. Поэтому – я была уверена! – и подала документы в Сеченовский университет, помимо наших, питерских. А все эти разговоры про московский темп и ритм – лишь для отвода глаз. Двести девяносто семь баллов на ЕГЭ! Не зря отдали кучу денег репетиторам. Прошла во все пять вузов, но выбрала Москву.

Когда уезжали парни, я, конечно, беспокоилась, как любая мама-курица, но не так сильно. Тем более Алена оставалась дома. Но сейчас это стало для меня шоком.

Как, и эта тоже? Да она с ума сошла? Куда ее несет?

Федор зубоскалил что-то про синдром опустевшего гнезда, но я отмахивалась.

Какое, нафиг, гнездо? Девчонка одна в Москве!

Перестань, Зоя, уговаривал он. В Москве тоже люди живут. И очень даже неплохо. Вы, питерские, так на себе зациклены, что отказываетесь это признавать.

Прожив в Питере больше двадцати лет, Федор так и остался... ну ладно, не понаехавшим, а приезжим. Кто-то приезжает и становится своим, а кому-то город просто разрешает в нем жить.

Весь последний месяц я пыталась свыкнуться с мыслью, что Алена уедет. Что это нормально – когда дети вырастают и уходят. Даже название есть для этого – сепарация от родителей. Если ребенок не сепарировался, это очень плохо. И для него, и для родителей. Вот у Деньки с Максом процесс прошел вполне успешно. Закончили институты, нашли работу. Макс собирается жениться. Звонят, пишут. Макс приезжает, Денька... ну тоже один раз прилетал. И с Аленкой все будет в порядке, она девочка умненькая, не вертихвостка какая-нибудь.

И все равно на душе было тягостно. Не хотела, но все-таки срывалась. Нет, не уговаривала передумать, конечно. Однако мой скулеж, что буду скучать, что нам ее будет не хватать, сам по себе был провокацией. Глупой и бессмысленной. Алена сердилась, а я расстраивалась еще сильнее. Как будто специально себя накручивала.

Федор помалкивал. Словно ушел куда-то глубоко в себя. Я ждала от него поддержки, но он сохранял нейтралитет. Хотя на самом деле наверняка поддерживал не меня, а ее. Только не показывал этого при мне.

Объявляют отправление. Алена, торопливо поцеловав нас, заходит в вагон, машет на прощание. Поезд трогается, мы стоим и смотрим вслед.

- Ну вот, Зай, мы и одни. – Федор обнимает меня за плечи. – Не грусти, все будет хорошо. Когда мы с тобой последний раз оставались вдвоем дольше пары дней?

- Я уже не помню, как это, - говорю, стараясь не расплакаться.

- Можно ходить голыми и трахаться на кухонном столе. Помнишь?

Помню, но смутно. Как будто в другой жизни. Сколько всего такого было, от чего пришлось отказаться, когда появились дети. И не только от секса без оглядки, что кто-то увидит или услышит. Нам стало катастрофически не хватать времени друг на друга. То, что оставалось от работы, сна и домашних дел, забирали дети. Мы не жаловались. Но сейчас, когда все трое уехали, оставив вместо себя пустоту, удастся ли нам заполнить ее друг другом?

Хороший вопрос...

Поживем – увидим.