29 апреля, понедельник. Где - то в Московской области.

Собираясь утром на работу, я была в приподнятом настроении и даже несколько воодушевлённой. Несмотря на то, что сегодня был самый нелюбимый день недели – понедельник, и за окном начал моросить мелкий дождь, который обычно настраивает на уныние и желание остаться дома, настроение моё оставалось хорошим. Это было связано с тем, что сегодняшнее дежурство было последним перед долгожданным отпуском, который я планировала провести с пользой для себя. Мысли о будущем отдыхе согревали душу и придавали сил пройти ещё один рабочий день.

Мне предстояло наконец-то отвлечься от повседневных забот, расслабиться и заняться тем, на что обычно не хватает времени. Можно было позволить себе не смотреть на будильник каждое утро, не торопиться и посвятить несколько дней исключительно себе: прогулкам, чтению, встречам с друзьями и, возможно, решению каких-то личных вопросов, которые всё откладывались на потом. Я задумчиво разглядывала себя в зеркало, стараясь не упустить ни одной детали своего отражения, пока медленно и тщательно чистила зубы. Вода в ванной комнате тихо журчала, создавая почти убаюкивающую атмосферу.

Мое отражение смотрело на меня с удивительной ясностью. Я — брюнетка с густыми, мягкими и шелковистыми волосами, которые плавно ниспадали на плечи, обрамляя лицо и подчеркивая его изящные черты. Мои голубые глаза, глубокие и выразительные, смотрели на меня с легкой задумчивостью. Прямой, аккуратный нос гармонично дополнял мой образ, а тонкие, четко очерченные брови добавляли взгляду особую выразительность. Мои длинные ресницы — настоящее украшение, и это приятно осознавать, ведь это мои собственные, естественные, а не нарощенные.

Губы я считала чуть более пухлыми, чем хотелось бы, но в целом они выглядели очень мило и женственно. Каждый раз, когда я улыбаюсь, на щеках проявляются милые, задорные ямочки, которые всегда добавляют лицу живости и теплоты. Стоя перед зеркалом, я слегка покрутилась, оценивая свою фигуру — стройную и соблазнительную, с плавными и изящными линиями, которые подчеркивали молодость и здоровье. В свои 28 лет я вполне могла считать себя симпатичной особой.

Однако, несмотря на внешнюю привлекательность, меня не покидало ощущение, что что-то все же, наверное, не так. Серьезных отношений пока так и не намечалось. Так, лёгкий флирт, ни к чему не обязывающие свидания... Хотя с моей работой и времени-то особо не было, но всё же... Хотелось, чтобы было: и любовь, и романтика, и надёжный мужчина рядом. Я вздохнула, потом перевела взгляд на часы: "Ёлки-палки, я же опаздываю уже!"

Быстро пробежавшись по квартире, я тщательно проверила, всё ли выключила: плита, утюг, свет. Затем проверила краны, чтобы удостовериться, что вода полностью перекрыта — не хотелось бы, чтобы моя забывчивость привела к затоплению соседей снизу. Убедившись, что всё в порядке, я открыла дверь и вышла из квартиры.

У лифта, как обычно, стоял мой сосед из квартиры напротив. Это был мрачный и неприветливый парень примерно моего возраста. За все те три года, что я снимала эту квартиру, мы ни разу толком не общались — лишь одинокие молчаливые приветствия. Сегодня, заметив меня, он опять кивнул молча и тут же отвернулся в сторону. Мы зашли в лифт и молчали всю дорогу до первого этажа. Он пропустил меня вперёд, позволив выйти первой.

Я вышла из подъезда, глубоко вдохнула свежий апрельский воздух и побежала на остановку.

Старенький троллейбус ехал тихо и долго, словно устал от городской суеты и спешки. Внутри было многолюдно — как и всегда в понедельник, когда все торопятся на работу, учебу или по своим делам. Людей в салоне было столько, что свободного места едва хватало, и пассажиры стояли скученно, прижимаясь друг к другу и поддерживая равновесие на ходу.

Прижавшись лбом к холодному стеклу окна, я пыталась отстраниться от окружающей суеты и погрузиться в свои мысли.

Я работаю фельдшером на скорой помощи уже больше трёх лет. За это время мне довелось увидеть множество разных ситуаций — от трагичных и душераздирающих до комичных и порой абсурдных. Каждое дежурство — это непредсказуемая смесь событий, и нередко приходится проявлять не только профессионализм, но и выдержку, спокойствие и даже чувство юмора.

В голове роились тревожные размышления о предстоящем дежурстве. Мой внутренний голос уговаривал себя надеяться, что всё пройдет спокойно, без тяжёлых и, тем более, смертельных случаев. Мне казалось невероятным принимать как должное, что смерть — частый гость в моей профессии. Привыкнуть к этому было очень трудно, но профессия фельдшера скорой помощи и вовсе не предназначена для тех, кто ищет романтику или лёгкость.

В какой-то момент я отвлеклась от своих размышлений и заметила, что поездка подходит к концу — троллейбус приближался к моей остановке. Мне пришлось с усилием протискиваться к выходу, и едва дверь открылась, я поспешила покинуть переполненный транспорт. Выскочив из троллейбуса, я взглянула на часы и мысленно выругалась, отчетливо понимая, что уже опоздала. Пришлось бежать, хорошо хоть больница находится недалеко от остановки.

Когда я наконец вошла в помещение, первым, кого я увидела, был Андрей, мой напарник и коллега.

Мы пришли работать в скорую помощь практически одновременно, поэтому быстро нашли общий язык, подружились и стали отличной командой. Он действительно выделялся среди остальных: выглядел намного моложе своих лет, словно подросток. Его не слишком высокий рост и худощавое телосложение вызывали у многих пациентов недоумение. Некоторые даже не скрывали своего скептицизма и шутливо говорили: «А что, теперь и школьников на работу берут?» Андрей не принимал это всерьёз и не обижался. Его широкая и искренняя улыбка, а главное — профессиональный подход к работе и качественная медицинская помощь быстро избавляли всех от сомнений, располагали к нему и вызывали уважение.

— Опаздываете, Анна Сергеевна, — строго сказал Андрей, увидев меня.

— Простите, виновата, — ответила я, пытаясь подражать его тону. — Немного задержалась.

— Придётся понести суровое наказание, — нахмурив брови, предупредил Андрей.

— Не губите меня, пожалуйста! — я рассмеялась и уже не могла сдержать весёлое настроение. — Попытаюсь искупить свою вину и куплю в обед пиццу!

Андрей тоже рассмеялся, наклонился и приобнял меня за плечи, легонько целуя в щёку:

— Привет, Ань.

— Привет, шутник, — ответила я, начиная чувствовать себя бодрее.

— Готова работать не покладая рук?

— Всегда готова, мой командир!

В этот момент пропищал сигнал. Андрей быстро взглянул на планшет, который держал в руках. Его лицо тут же стало серьёзным.

— Ладно, шутки закончились, начинается работа, — сказал он. — У нас вызов. Беги скорее переодеваться, я буду ждать тебя в машине.

Так началось наше последнее с ним дежурство.

День шёл своим чередом, и, казалось, ничто не предвещало особых волнений. Тяжёлых вызовов за это время не было, что, конечно, радовало меня. За утро и первую половину дня мы обслуживали обычные, можно сказать, рутинные случаи: маленький ребёнок с температурой, для которого, несмотря на тревожные показатели, удалось подобрать эффективное средство; бабушка с высоким давлением, которой слегка скорректировали лечение на месте; мужчина с пищевым отравлением, получивший первую помощь и рекомендации по питанию; а также беременная девушка, потерявшая сознание, которую мы оперативно осмотрели и приняли решение о госпитализации для дальнейшего наблюдения. Всё проходило серьёзно, но без эксцессов, что вселяло тихое облегчение.

К середине дня по рации начали проступать тревожные сообщения. Сначала — невнятные, будто диспетчеры сами не верили тому, что передают:

— Экипаж 3, уточните характер вызова. Что значит «нападение»? На кого?

— Повторяю, у нас двое пострадавших с множественными укусами… и царапинами. Похоже на человеческие…

Я невольно прислушалась. Андрей, обычно весёлый и беззаботный, нахмурился и приложил палец к наушнику, стараясь разобрать каждое слово.

— Андрей, ты это слышишь? — тихо спросила я.

— Слышу, — коротко ответил он. — Но пока не понимаю.

Следующие полчаса рация буквально разрывалась от вызовов. Диспетчеры пытались сохранять спокойствие, но в их голосах всё чаще проскальзывала паника:

— Всем экипажам! Внимание! Поступает информация о множественных случаях нападений на людей. Остерегайтесь агрессивных лиц. Если ситуация угрожает безопасности — не приближайтесь, вызывайте полицию.

— Но у нас пострадавший! Мужчина, весь в крови, говорит, что его укусили…

— Повторите: укусили? Кто?

— Не знаю! Какой‑то человек… Он бросился на меня, я еле вырвался…

По городу нарастал хаос. Вой сирен сливался с отдалёнными криками, по улицам бежали люди, машины сталкивались, кто‑то падал, кто‑то кричал в телефон, умоляя приехать и помочь.

Мы как раз возвращались с очередного вызова, когда на нашей подстанции появился первый пострадавший с такими же ранами — рваные укусы на руках, кровь, испуг в глазах.

— Они просто бросаются! — хрипел мужчина, пока я обрабатывала ему раны. — Без причины! Кусают, царапают… Я еле убежал!

Андрей молча стоял рядом, сжимая в руке стерильный бинт. Его лицо было бледным.

— Аня, — тихо сказал он. — Это не просто драки. Это что‑то другое.

В этот момент по рации раздался новый вызов:

— Скорая 12, срочно на улицу Ленина, дом 17. Много пострадавших, есть летальные случаи. Повторяю: много пострадавших, требуется немедленная помощь!

Я подняла глаза на Андрея. Он уже взял сумку.

— Поехали, — сказал он твёрдо. — Только будь начеку.

Машина рванула с места. В зеркале заднего вида я видела, как за нами остаётся подстанция, а впереди — город, который ещё утром был обычным, а теперь превращался в нечто страшное, незнакомое, опасное.

Я сидела на переднем сиденье скорой, вцепившись в ручку над дверью. За рулём — дядя Коля, наш водитель. Его обычно добродушное лицо сейчас было напряжённым, а пальцы крепко сжимали руль.

— Держитесь, — коротко бросил он, резко выворачивая на перекрёсток.

Город превратился в безумный лабиринт. По тротуарам бежали люди — кто‑то с чемоданами, кто‑то в пижаме, кто‑то с плачущими детьми на руках. В воздухе висел сплошной гул: сирены, крики, звон разбитого стекла, рёв моторов.

Андрей, сидящий позади, не отрывал взгляда от планшета.

— Тут уже десяток вызовов на одном квартале, — его голос звучал глухо. — Диспетчер говорит, военные начали оцепление…

Дядя Коля выругался, резко тормозя: прямо перед нами на асфальт рухнула женщина. Она пыталась подняться, но ноги не слушались.

— Стой! — я рванула дверь и выскочила на улицу.
Женщина была в полубессознательном состоянии. На шее — рваная рана, из которой сочилась тёмная кровь.

— Помогите… — прошептала она, хватая меня за рукав. — Он… он бросился…

Я быстро осмотрела рану. Кровотечение сильное, но не артериальное. Достала из сумки перевязочный пакет, начала обрабатывать края.

— Аня, быстрее! — крикнул Андрей из машины. — Там ещё люди!

Я подняла глаза. Вдалеке, у подъезда пятиэтажки, толпились люди. Кто‑то кричал, кто‑то пытался убежать, а кто‑то… нападал.

— Дядя Коля, я сейчас! — крикнула я, заканчивая перевязку. — Я её подниму!

С трудом взвалив женщину на плечо, я потащила её к машине. Андрей уже открыл заднюю дверь, помог уложить пострадавшую.

— В больницу? — спросил дядя Коля, глядя на меня через плечо.

— Да, в ближайшую, — я тяжело дышала, доставая перчатки. — До своей далеко.

Скорая рванула с места. В зеркале заднего вида я видела, как за нами остаётся улица, усеянная брошенными вещами: сумка с вывалившимися продуктами, детская коляска, разбитый телефон…

— Смотрите! — Андрей указал вперёд.

На проезжей части стояли военные грузовики, перегородившие дорогу. Солдаты в масках и бронежилетах выстраивались в цепь, отгоняя людей. Над толпой гремел усиленный динамиком голос:

— Внимание! Карантинная зона! Всем немедленно покинуть территорию! Расходитесь по домам! Повторяю: карантинная зона!

Кто‑то в толпе кричал, умолял пропустить, другие пытались прорваться сквозь оцепление. Один мужчина бросился на солдата, но тут же упал, сраженный ударом дубинки.

— Объезжаем! — скомандовал Андрей. — Есть запасной маршрут?

Дядя Коля кивнул, сворачивая во дворы.

— Через парк, потом по переулкам. Но там тоже неспокойно…

И он был прав.

В парке, обычно тихом и уютном, теперь царил хаос. На скамейках лежали люди — кто‑то без сознания, кто‑то стонал, кто‑то… двигался странно, будто в припадке. Я заметила мужчину, который медленно брёл по дорожке, волоча ногу. Его рубашка была в крови, а глаза… пустые, стеклянные.

— Это не просто раненые, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Они… какие-то... странные...

— Знаю, — сказал Андрей. — Но мы должны помогать тем, кого ещё можно спасти.

Скорая мчалась по узким переулкам, объезжая баррикады из мусорных баков и перевёрнутых машин. В одном из дворов я увидела группу подростков, которые с хохотом били палками лежащего на земле человека.

— Останови! — крикнула я.

— Аня, нет! — Андрей схватил меня за рукав. — Это опасно!

Но я уже распахнула дверь.

— Вы что делаете?! — закричала я, бросаясь к ним. — Он же человек!

Подростки обернулись. Их глаза горели странным, нечеловеческим огнём. Один из них, самый высокий, шагнул ко мне, оскалившись.

— Уходи, — прошипел он.

Я замерла. В этот момент сзади раздался рёв мотора — это дядя Коля развернул скорую и направил её прямо на них. Подростки с визгом разбежались.

— Быстро в машину! — рявкнул дядя Коля.

Я помогла поднять раненого — молодого парня с разбитой головой. Его глаза были открыты, но он не реагировал на вопросы.

— Он жив, — сказала я, укладывая его рядом с женщиной. — Но состояние тяжёлое.

Скорая снова рванула вперёд.
За окном мелькали силуэты бегущих людей, разбитые витрины, горящие машины. В небе кружили вертолёты, их тени скользили по земле, как чёрные птицы.

— Куда теперь? — спросила я, глядя на Андрея.

Он помолчал, потом тихо сказал:

— Довезём раненых и надо добираться домой, пока ещё можно.

Дядя Коля кивнул и повернул руль.

Я посмотрела назад. Женщина, которую мы подобрали первой, лежала без движения. Парень с разбитой головой тоже не подавал признаков жизни.

— Они… они не дышат? — прошептала я Андрею.

Он уже склонился над женщиной, проверял пульс. Его лицо стало мертвенно‑бледным.

— Не могу понять... — произнёс он тихо, но в его голосе звучала такая тревога, что у меня похолодело внутри.

И тут женщина резко распахнула глаза.

Только это уже были не человеческие глаза. Мутные, с расширенными зрачками, они уставились на Андрея. Её губы растянулись в оскале, обнажая окровавленные зубы.

— Что за… — Андрей отшатнулся, но она уже вцепилась в его руку.

Крик. Кровь. Я увидела, как её пальцы впиваются в его предплечье, рвут форму и кожу.

Андрей попытался отбиться, но парень рядом тоже ожил — рванулся вперёд, схватил Андрея за шею.

— Дядя Коля! — закричала я.

Водитель резко затормозил и тут же выскочил из кабины, он обогнул машину и распахнул дверь салона. Кинулся к Андрею, пытаясь оттащить нападавших.

— Вылезай! — рявкнул он мне. — И беги!

Но я не могла пошевелиться. В салоне скорой царил хаос: крики, хрипы, звук рвущейся ткани, брызги крови на стёклах.

Дядя Коля сцепился с парнем. Они рухнули на пол, катаясь по окровавленному пластику. Женщина тем временем вцепилась в Андрея ещё сильнее — её ногти уже добрались до его горла. Они все кубарем вылетели из салона на землю.

Я наконец очнулась, рванулась к ним, но дверь со стороны водителя вдруг распахнулась.

В кабину вскочил мужчина. За ним в салон — девушка.

— Уезжаем! — рявкнул он, хватая руль.

— Нет! — я вцепилась в его плечо. — Там Андрей! Дядя Коля! Им нужна помощь!

Мужчина резко обернулся назад. Его глаза были холодными, почти безэмоциональными.

— Им уже не помочь. Смотри.

Я обернулась.

Андрей лежал на асфальте. Его грудь была распорота, из раны торчали обрывки мышц. Он лежал неподвижно, раскинув руки.

Дядя Коля лежал рядом. Один из нападавших сидел на нём, впиваясь зубами в его шею. Кровь хлестала фонтаном.

— Нет… — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Либо мы уезжаем сейчас, либо все здесь останемся, — резко сказал мужчина, заводя двигатель.

Скорая рванула с места.

Я обернулась в последний раз. Я поняла, что больше нет ни Андрея, ни Дяди Коли.

— О, боже! — крикнула я.

Мужчина ударил по газам.

В машине пахло кровью и страхом. Девушка в салоне тихо всхлипывала, прижимая ладони к лицу.

— Кто вы? — спросила я, с трудом переводя дыхание.

— Дмитрий, — коротко ответил мужчина, не отрывая взгляда от дороги. — Она — моя дочь Карина. Мы пытались выбраться из центра. Видели, как вы остановились.

Я посмотрела на свои руки. Они мелко дрожали.

— Куда мы едем? — голос звучал глухо, будто издалека.

— Куда-нибудь... В безопасное место, — Дмитрий резко вывернул руль, объезжая горящий автомобиль. — Если оно ещё есть.

За окном мелькали силуэты. Люди бежали, кричали, падали. Где‑то вдали гремели выстрелы.

Я прижалась к окну, пытаясь отдышаться. В голове стучала одна мысль:

"Андрей… дядя Коля… они были со мной утром. А теперь…"

— Держитесь, — тихо сказал Дмитрий, будто почувствовав мои мысли. — Мы выживем.

Но в его голосе не было уверенности.

Только страх.

Такой же, как у меня.

Мы мчались по дороге, и каждый метр давался с боем. Дмитрий вцепился в руль — его пальцы побелели от напряжения, но движения оставались чёткими, выверенными. Он лавировал между машинами, то и дело выворачивал на тротуар, объезжая киоски, лавочки и фонарные столбы.

Город превратился в ад.

По тротуарам неслись люди — кто‑то бесцельно бежал крича, кто‑то с охапкой пакетов, кто‑то тащил на руках собаку. В воздухе висел сплошной гул: сирены скорой, вой полицейских машин, отдалённые выстрелы, крики. Где‑то впереди дымился перевёрнутый автобус, вокруг него суетились фигуры — то ли помогали раненым, то ли...

— Так куда мы едем? — тихо спросила я, прижимая к груди трясущиеся руки. Голос звучал глухо, будто сквозь вату.

Дмитрий бросил на меня короткий взгляд — холодный, сосредоточенный.

— Нужно успеть покинуть пределы города, пока его не окружили плотным кольцом и не выставили блок‑посты, — ответил он, резко дёргая руль влево. Перед нами рухнул рекламный щит, едва не задев капот. — Потом мы уже не выберемся, — добавил он мрачно.

Карина, сидевшая сзади, всхлипнула. Я обернулась: она вжалась в сиденье, обхватив колени руками. На её бледном лице — грязные разводы, в глазах — ужас.

— Папа… — прошептала она.

— Держись, — бросил Дмитрий, не оборачиваясь. — Почти выбрались.

Мы вылетели на проспект — здесь было чуть свободнее, но вдалеке уже виднелись силуэты военных грузовиков. Между ними метались солдаты в бронежилетах, кого‑то отталкивали, кого‑то укладывали на асфальт. Над толпой гремел усиленный динамиком голос:

— Внимание! Карантинная зона! Всем немедленно покинуть территорию! Расходитесь по домам! Повторяю: карантинная зона!

— Они уже перекрывают выходы, — процедил Дмитрий, сжимая руль. — Надо успеть до того, как закроют кольцо.

Он резко свернул в боковой проезд — узкий, заставленный припаркованными авто. Скорая с скрежетом протиснулась между двумя внедорожниками, зеркало с треском отлетело.

Вокруг — хаос. В витрине магазина отразилась бегущая женщина с окровавленным лицом. На перекрёстке двое мужчин дрались прямо посреди дороги, один из них вдруг упал, а второй склонился над ним… слишком низко, слишком жадно.

— Не смотрите, — резко сказал Дмитрий, заметив, куда направлен мой взгляд.

Я отвернулась, но картинка уже врезалась в память: окровавленные пальцы, рвущие плоть, хрип, звук рвущейся ткани.

Сирены выли всё громче. Где‑то вдали грохнул взрыв — над крышами поднялся столб чёрного дыма.

— Сколько у нас времени? — спросила я, с трудом сглатывая.

— Минуты. Может, меньше, — Дмитрий резко выкрутил руль, объезжая горящий мотоцикл. — Если успеем проскочить через промзону — есть шанс выехать на трассу. Если нет…

Он не договорил. Впереди, на выезде из переулка, показалась цепь солдат. Они выстраивались в линию, перекрывая дорогу щитами. Один из них поднял автомат.

— Пригнись! — рявкнул Дмитрий, вдавливая педаль газа в пол.

Скорая рванула вперёд.

Мы петляли по узким переулкам, и вскоре я совсем перестала понимать, где мы и куда едем. Карта города в моей голове рассыпалась на бессвязные фрагменты: вот обшарпанный гараж с выбитой дверью, вот перевёрнутый киоск с газетными обрывками, вот детская площадка, на которой валяется сломанная кукла с оторванной головой. Всё сливалось в один нескончаемый кошмар.

Везде было одно и то же: крики, ужас, кровь, искалеченные люди. Женщина, ползущая по асфальту, у которой отсутствовала нижняя часть тела, оставляя за собой тёмный след. Подросток бился в истерике у разбитой машины. А где-то вдали — то ли вой, то ли хриплый смех, от которого волосы на затылке вставали дыбом.

Каждый раз, когда Дмитрий резко тормозил или сворачивал, я вжималась в сиденье, ожидая удара, крика, нападения. Мне везде мерещились они — заражённые: оскаленные лица, мутные глаза, руки, тянущиеся из сумрака подворотен.

Наконец мы вырвались на окраину города. Перед нами открылась жуткая панорама: длинная вереница машин тянулась настолько, насколько хватало взгляда. Автомобили стояли бампер к бамперу — легковые, грузовики, автобусы. Кто‑то сигналил, кто‑то кричал, кто‑то просто сидел, уставившись в пустоту.

Дмитрий выругался сквозь зубы, резко ударил по рулю и остановил скорую за огромным трейлером, похожим на дом на колёсах — таким массивным, что я видела подобные только в кино.

— Сидите тут, — бросил он, выскакивая из машины.

Я оглядывалась по сторонам, и каждый шорох заставлял сердце подскакивать к горлу. В разбитом окне соседней машины — неподвижная фигура. На тротуаре — женщина, которая что‑то бормочет, раскачиваясь вперёд‑назад. Где‑то вдали — выстрел.

Дмитрий прошёл немного вперёд, к трейлеру. Со стороны водителя открылась дверь, и оттуда вышел высокий рыжий парень. Он что‑то крикнул Дмитрию — я не расслышала из‑за рёва моторов, гудящих сигналов и отдалённых воплей. Они заговорили коротко, резко. Дмитрий кивал, но лицо его становилось всё мрачнее.

Вдруг он резко развернулся в сторону нашей машины. На секунду его взгляд встретился с моим — и в нём я увидела то, от чего внутри всё похолодело. Он что‑то коротко бросил рыжему парню — тот изменился в лице, глаза расширились, он резко кивнул и бросился к своей кабине.

Дмитрий рванул обратно. Запрыгнул за руль, захлопнул дверь.

— Поедем по обочинам. Держитесь, — рявкнул он, запуская двигатель.

Я вцепилась в поручень так, что пальцы побелели.

— Что там? Что происходит?! — мой голос сорвался на крик.

— Сзади военные. Если сейчас перекроют всё — нам крышка.

Скорая вырвалась на обочину.

Мы рванули вперёд, лавируя между брошенными вещами и машинами. Я успела заметить, как трейлер с рыжим парнем за рулём тронулся следом. За ним — ещё три или четыре машины. Остальные водители провожали нас ошалевшими глазами, кто‑то махал кулаком, кто‑то просто безвольно опускал руки.

Мы неслись, как сумасшедшие. Эта вереница машин казалась бесконечной. Слева — забор промзоны, справа — пустырь с ржавыми контейнерами. Ветер свистел в открытом окне, в салоне пахло потом, кровью и страхом.

— Только бы впереди не было блокпостов, — сквозь зубы проговорил Дмитрий, вцепившись в руль.

И опасался он не зря.

Через несколько километров бесконечной вереницы машин мы увидели его — блокпост.

Куча вооружённых до зубов военных перекрывала дорогу. Бронеавтомобили, щиты, автоматы наизготовку. Над толпой, застрявшей перед заграждением, гремел усиленный динамиком голос:

"Всем разворачиваться! Вы должны ехать в город. Расходитесь по домам! Карантинная зона!"

— Что теперь?! — выкрикнула я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Дмитрий притормозил. Его взгляд метался по сторонам — влево, вправо, вперёд. Я видела, как он оценивает расстояние, угол, препятствия. В его глазах — не паника, а холодная сосредоточенность, будто он просчитывал десятки вариантов за секунду.

А потом — резкий поворот руля. Скорая рванула с дороги, вылетая на поле. Колёса заскользили по сырой земле, машину занесло, но Дмитрий удержал управление. Далеко впереди — лес. Тёмный, густой, таинственный. Но это был наш единственный шанс.

— Держитесь крепче! — крикнул он, лихорадочно крутя руль.

Машина подпрыгивала на кочках, скрипела, стонала, но продолжала рваться вперёд. В зеркале заднего вида я видела, как трейлер и другие машины следуют за нами. А позади — огни блокпоста, крики, выстрелы.

Не знаю, сколько времени мы ехали через поле — минуты сливались в бесконечность, а каждый толчок машины отдавался в висках глухим стуком сердца. Казалось, прошла целая вечность.

Скорая тряслась и подпрыгивала на кочках, ямах и ухабах. Меня мотало из стороны в сторону, я вцепилась в поручень так, что побелели пальцы. Каждый раз, когда колёса проваливались в очередную рытвину, внутренности подкатывали к горлу. В машине пахло бензином — запах этот въедался в ноздри, не давая забыть, что произошло.

За окном — яркий день апреля. Солнце стояло высоко, заливая всё тёплым, почти ласковым светом. Но этот свет лишь подчёркивал безумие происходящего. На фоне лазурного неба резко выделялись силуэты множества машин, разбросанных вещей, сломанных заборов. Полевые травы, уже успевшие подняться после весенних дождей, колыхались на ветру, будто пытались скрыть следы хаоса. В воздухе витал тонкий аромат молодой листвы и свежевспаханной земли — он смешивался с металлическими нотками крови и горелым запахом, доносившимся откуда‑то издалека.

Когда мы наконец въехали в лес, Дмитрий резко притормозил. Машина дёрнулась и замерла, двигатель затих. В наступившей тишине было слышно лишь наше тяжёлое дыхание, стрекот насекомых и далёкие крики птиц. Где‑то в вышине перекликались дрозды, а внизу, в подлеске, шуршали листья — природа жила своей обычной жизнью, будто не замечая человеческого безумия.

Дмитрий медленно повернул голову к окну, всматриваясь в чащу. Его пальцы всё ещё сжимали руль, костяшки побелели. Секунды тянулись мучительно долго.

Потом он еле слышно выдохнул:

— Фу‑у, хорошо, что вояки не поехали за нами… Только вслед постреляли…

Я обессиленно откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает тело. Но расслабляться было рано.

Через несколько мгновений за нами въехал тот самый трейлер с рыжим парнем. Рядом с ним в кабине сидел ещё один парень — невысокий, коренастый, с коротко стриженными тёмными волосами. За трейлером — четыре легковых автомобиля. Они останавливались один за другим, фары гасли, и из машин начали выходить люди.

Дневной свет пробивался сквозь листву, рисуя на земле странную мозаику из пятен света и тени. Молодые берёзы и осины, только‑только распустившие свежие зелёные листья, шелестели на ветру. Но даже эта весенняя красота не могла заглушить ощущение угрозы, висевшей в воздухе.

Люди собирались небольшими группами, переговаривались, но так тихо, будто боялись разбудить что‑то страшное. Я разглядела рыжего парня — он стоял у трейлера, нервно оглядываясь по сторонам. Его плечи были напряжены, руки то сжимались в кулаки, то снова разжимались. Рядом с ним — второй парень, молчаливый, с настороженным взглядом.

Неподалёку остановились две женщины. Одна постарше, с сединой в тёмных волосах, в потрёпанной куртке; другая — молодая, почти девушка, с большими карими глазами, полными слёз. Обе выглядели измученными: одежда в грязи, на руках — царапины, лица бледные, с тёмными кругами под глазами.

Кто‑то из водителей достал фонарик, хотя в дневном свете он был не нужен. Луч скользнул по стволам деревьев, выхватывая из полутени мокрые после недавнего дождя листья и переплетённые корни. В этом контрасте света и тени лица людей выглядели ещё более измученными: тени ложились глубоко в глазницы, подчёркивали ссадины и грязь.

— И куда теперь? — тихо спросила я, глядя на Дмитрия.

Он не ответил сразу. Медленно повернул ключ зажигания, заглушая двигатель окончательно. Потом посмотрел на меня — в его глазах читалась та же тревога, что и у всех вокруг, но он старался держать себя в руках.

— Передохнём здесь немного. Надо понять, куда двигаться дальше, что есть из припасов, — произнёс он ровным, почти спокойным голосом. — Но сначала — проверить, нет ли погони.

Люди продолжали собираться, перешёптываться. Кто‑то достал карту, кто‑то — аптечку. Где‑то рядом женщина тихо плакала, пытаясь успокоиться. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, создавал иллюзию мирной картины, но в воздухе висел тяжёлый запах сырости, железа и страха — он пропитал одежду, волосы, кожу.

Лес вокруг жил своей обычной дневной жизнью: шелестела листва, перекликались птицы, жужжали насекомые. Но это природное спокойствие лишь усиливало ощущение надвигающейся угрозы. И каждый из нас понимал: самое страшное, возможно, ещё впереди.

Рыжий парень из трейлера подошёл к нам. Его лицо всё ещё хранило следы напряжения, но в глазах мелькнуло что‑то вроде облегчения. Он посмотрел на меня и коротко кивнул:

— Привет!

Я молча ответила тем же — сил на разговоры почти не осталось.

Он перевёл взгляд на Дмитрия, протянул руку:

— Я Никита, можно просто Ник.

— Дима, — ответил ему Дмитрий, коротко пожав ладонь.

Ник провёл рукой по рыжим, слегка влажным от пота волосам и спросил:

— Ммм, как ты узнал, что нас не выпустят из города?

Дмитрий помолчал, потом тяжело вздохнул:

— Это важно?.. Просто знаю, что может быть в… подобной ситуации.

Его голос звучал ровно, но я заметила, как он сжал челюсть — будто сдерживал что‑то внутри.

К нам начали подходить другие. Сначала нерешительно, по одному, потом все сразу. Вскоре вокруг нас собралась вся небольшая группа — девятнадцать человек, включая нас. Лица измученные, взгляды настороженны.

— Что будем делать дальше? — задал вопрос Дмитрию мужчина лет сорока из минивэна. Он был в потрёпанной кожаной куртке, с сединой на висках и глубокими морщинами у глаз — видно, что привык принимать решения.

Дмитрий удивлённо приподнял бровь:

— Почему вы спрашиваете об этом у меня?

Мужчина слегка пожал плечами:

— Ну… вы так быстро сориентировались там… на дороге… Может, знаете, что дальше делать?

Вокруг воцарилась напряжённая тишина. Даже птицы в лесу будто притихли. Все смотрели на Дмитрия — в их взглядах читалась отчаянная надежда, будто он один мог дать ответ, который спасёт.

Дмитрий помолчал. Потом медленно обвёл взглядом собравшихся — каждого по очереди. Его голос, когда он заговорил, звучал твёрдо, но без пафоса, без попытки казаться лидером:

— Сейчас в городе объявлен карантин. Из города постараются никого не выпустить. Если они не смогут остановить это… заражение, или болезнь, или что там… эпидемия… то… Скорее всего, город будет полностью уничтожен.

После его слов наступила мёртвая тишина. Только ветер шелестел молодой листвой, да где‑то вдали стучал дятел.

А потом внезапно заговорили все одновременно. Женщины вскрикивали, перебивая друг друга, их голоса дрожали от страха:

— Что?! Уничтожен?! Но как же мои родители?!

— А дети?! Мы же не можем просто…

Мужчины матерились сквозь зубы, кто‑то ударил кулаком по капоту машины, кто‑то нервно закурил. Шум нарастал, превращаясь в хаотичный гул, в котором уже невозможно было разобрать отдельные слова.

— ТИХО! — рявкнул Дмитрий.

Его голос прорезал какофонию, как нож. Все разом замолчали.

Он сделал шаг вперёд, глядя каждому в глаза:

— Сейчас лично у меня одна цель — выжить! Для этого необходима еда, вода, убежище. Буду искать! Не знаю, кто что будет делать дальше, решайте сами.

На мгновение повисла тяжёлая пауза. Потом кто‑то тихо спросил:

— И куда теперь?

Дмитрий обвёл взглядом лес, потом поле, по которой мы приехали. Его лицо оставалось спокойным, но я видела, как в его глазах мелькает расчёт — он уже прикидывал варианты.

— Сначала — осмотреться. Проверить машины, что есть из припасов. Потом решить, куда двигаться. Здесь оставаться нельзя — если военные пойдут прочёсывать окрестности, нас найдут.

Никто не возразил. Все просто стояли, глядя на него, будто ждали следующего приказа. А в воздухе, несмотря на яркое апрельское солнце, витало ощущение надвигающейся тьмы.

Дмитрий обвёл взглядом собравшихся. В его глазах читалась тяжесть — не только от усталости, но и от груза ответственности, которую ему невольно навязали. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену, и наконец заговорил:

— До вечера нам нужно найти место, где мы сможем переночевать спокойно. Но где‑то недалеко от города, чтобы была возможность хотя бы издалека видеть, что происходит. Переждать… Возможно, всё не так страшно, и со временем… это безумие… ну, закончится. И тогда мы сможем вернуться домой. Так что, если есть идеи, где найти такое место — тихое и незаметное — предлагайте.

Его слова повисли в воздухе. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, рисовало на земле причудливые узоры света и тени, но никто не обращал внимания на эту весеннюю красоту. Все стояли, опустив плечи, будто под грузом невидимой ноши.

Тишину нарушил мужчина из минивэна — тот самый, что первым обратился к Дмитрию:

— Есть заброшенная турбаза километрах в пяти отсюда. Я однажды ездил туда на рыбалку. Место укромное, в низине, с дороги не видно. Домики деревянные, но целые. И колодец там есть.

— А далеко от города? — спросила молодая женщина с заплаканными глазами.

— Не слишком. В бинокль можно будет наблюдать за окраинами, — ответил мужчина.

В толпе раздались осторожные перешёптывания. Кто‑то кивнул, кто‑то с сомнением покачал головой.

— А если там уже кто‑то есть? — тихо спросил коренастый парень, что приехал с Ником. — Заражённые… или ещё кто…

— Проверим, — коротко бросил Дмитрий. — Лучше рискнуть, чем торчать здесь на открытом месте.

— Но как мы туда доберёмся? — подала голос седоволосая женщина. — У меня в машине почти нет бензина.

Все невольно обернулись к своим авто — к трейлеру, к легковушкам, застывшим в лесу. Машины выглядели жалко: поцарапанные, с разбитыми фарами, будто пережившие не один бой.

— Разделимся по машинам, места должно хватить всем, — решил Дмитрий. — Главное — держаться вместе.

— А еда? — спросила девушка с большими карими глазами. — У меня только бутылка воды и пара батончиков…

— В трейлере есть припасы, — вступил в разговор Ник. — Мы с Серёгой (он кивнул на коренастого парня) ещё утром загрузили, собирались с друзьями на природу… Консервы, вода, сухари. На первое время хватит.

Это вызвало слабый всплеск оживления. Кто‑то даже попытался улыбнуться, но улыбка тут же погасла — слишком свежи были воспоминания о том, что творилось в городе.

— Хорошо, — подытожил Дмитрий. — Собираем вещи, проверяем машины. Выезжаем через полчаса. И… — он помедлил. — Давайте без паники. Мы живы. И пока мы живы — есть шанс.

Слова звучали не слишком убедительно, но в них была капля той самой надежды, которой все так жаждали. Люди начали медленно расходиться — кто‑то к машинам, кто‑то просто в сторону, чтобы перевести дух.

Я стояла рядом с Дмитрием, глядя, как они суетятся. В воздухе всё ещё витал страх — густой, как туман. Но теперь к нему примешивалось что‑то ещё: робкая, почти призрачная вера в то, что, возможно, завтра будет лучше. Что где‑то там, за горизонтом, за этой стеной леса, есть место, где можно передохнуть и собраться с силами.

А пока — нужно двигаться.

Дмитрий огляделся, нашёл глазами мужчину из минивэна и коротко бросил нам:

— Я сейчас.

Он двинулся к нему решительной походкой, на ходу поправляя рукав куртки. Они заговорили тихо — я не могла разобрать слов, лишь видела, как мужчина из минивэна кивает, время от времени указывая рукой куда‑то вглубь леса. Через пару минут Дмитрий вернулся, лицо его было сосредоточенным, но уже без той тяжёлой складки между бровей.

— Садитесь, поедем на эту турбазу, — сказал он твёрдо.

Карина молча пошла к машине, её плечи были опущены, а шаги — неуверенными. Мне же хотелось задать очень много вопросов: «А если там опасно? А если мы не сможем вернуться? А что будет дальше?» — но слова застряли в горле. Я тоже направилась к авто, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

Дмитрий снова отошёл, на этот раз к основной группе людей. Мужчина из минивэна что-то говорил седоволосой женщине и девушке с карими глазами. Они, выслушав его, коротко кивнули и направились за ним к его машине. Видимо, решали, кто с кем поедет. К нам возвращался Дмитрий, рядом с ним шёл мужчина и мальчик лет десяти. Они подошли к скорой, Дмитрий распахнул дверь салона.

— Вот, размещайтесь, — сказал он. Мальчик залез первым, потом мужчина.

— Это моя дочь Карина, — указал Дмитрий. — На переднем сиденье… — тут он замялся.

— Аня, меня зовут Аня, — произнесла я, голос был охрипшим.

— Владимир, — коротко представился мужчина. — А это мой сын Руслан.

Часть людей двинулась к трейлеру, дверь которого была открыта, рядом стояла симпатичная женщина с пепельно-русыми волосами. Она мягко улыбалась и что-то говорила Никите. Наконец все распределились.

Первым поехал минивэн — видимо, чтобы показывать дорогу. За ним двинулись мы, потом ещё одна легковушка, а замыкающим — трейлер. Три машины так и остались стоять в лесу.

Мы ехали через лес. Дороги как таковой не было — лишь едва заметная колея между деревьями. Но здесь они стояли широко, образуя естественный коридор, и машины могли продвигаться вперёд, хоть и медленно. В салоне царила гнетущая тишина. Лишь изредка скрипели подвески на кочках, да где‑то вдали раздавались птичьи трели — они казались неуместными в этом мире, где всё рушилось.

Я смотрела в окно. Молодые берёзы и осины тянулись к небу, их свежая зелень контрастировала с мрачными мыслями. В голове крутилось одно: родители. Они живут в Москве. «Если у нас здесь, в области, творится такое, то что же там? Надеюсь, что их это не коснулось! Доберёмся до этой турбазы и позвоню им!»

Путь был не очень долгим. Примерно через сорок минут мы выехали на широкую грунтовую дорогу. В низине, виднелись небольшие домики — серые, обшарпанные, с покосившимися крышами. Ещё через несколько минут мы въехали на территорию заброшенной турбазы.

Когда‑то здесь явно было хорошо. Деревянные домики с резными наличниками, беседка у пруда, даже детская площадка с качелями — всё это говорило о том, что когда‑то сюда приезжали отдыхать. Но теперь окна были заколочены, двери скрипели на ветру, а трава пробивалась сквозь трещины в асфальте. Почему это место заброшено — было непонятно. Может, владельцы уехали, а может, турбаза просто не выдержала конкуренции с новыми курортами.

— Добрались, — облегчённо сказал Дмитрий и заглушил мотор.

Машина замерла. В наступившей тишине я услышала, как кто‑то шумно выдохнул на заднем сиденье. Это Карина прислонилась к окну, её глаза были закрыты, а на лице — смесь усталости и робкой надежды.

Вокруг нас постепенно останавливались остальные машины. Люди выходили, оглядывались, и в их взглядах читалось то же противоречивое чувство: страх перед неизвестностью и облегчение от того, что хотя бы на время удалось вырваться из хаоса.

Ветер шелестел листвой. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые, золотистые тона. Но даже эта мирная картина не могла заглушить ощущение надвигающейся угрозы. Мы нашли убежище — но надолго ли?